Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

написано, что здесь остановка автобуса. «Где здесь автобусная остановка?» — спросили мы у другого прохожего. «Вы стоите на автобусной остановке», — ответил он. Подъехал автобус, на котором нигде не было написано, по какому маршруту он идет; дверцы распахнулись, и шофер крикнул: «По первому маршруту». Мы залезли внутрь. На каждой остановке шофер кричал: «По первому маршруту, по первому маршруту». Мы с женой решили, что это Баку и что все правильно, все так и надо. Еще нас с женой удивило, что в автобусе не было кондуктора, а просто, выходя на своей остановке, люди клали на щиток рядом с шофером гривенник; не пять копеек с носа, а гривенник. И не получали взамен никакого билета. «Может, в Баку так и нужно», — решили мы. На шестой остановке от вокзала, выходя из автобуса, я положил на щиток двугривенный.

Потом родной дядя жены, в квартире которого мы прожили около недели, объяснил нам, что мы попали в автобус «шабашника». Но почему разрешается «шабашить» на государственном автобусе, этого дядя нам объяснить толком не смог. «Это Баку», — только и сказал он.

Сам город оказался очень похожим на крупные города вроде Москвы и Ленинграда; такие же дома, такие же газетные щиты на стенах домов. Но рядом было зеленое море. Мы с женой целыми днями пропадали на пляже или бродили по Приморскому бульвару. Мы еще только поженились, и впереди у нас была целая жизнь, широкая, просторная — как море. Море было зеленое и теплое.

Дядя в первый же день предупредил нас, что в Баку продавцы мороженого и газированной воды очень редко дают сдачу. «Старайтесь давать ровно столько, сколько нужно. Или давайте не меньше рубля, с рубля-то сдачу дадут», — сказал дядя. После Ленинграда, где старушки устраивают кассиршам скандалы из-за копейки, это казалось странным. И мы с женой, покупая мороженое, заранее загадывали: даст или не даст продавец четыре копейки сдачи? Продавец, конечно же, забывал о сдаче, сразу начинал обслуживать другого покупателя, и мы опять уходили к морю, веселые и счастливые.

Приятно все это вспомнить, ведь это было наше свадебное путешествие. Вот из этой поездки в Баку мы и привезли керамический кувшин с длинным горлышком.

Жена вернулась; она входит в комнату, держа в руке бакинский кувшин.

— Ты знаешь, — говорит она, — я пожалела его выбросить. Пусть стоит на серванте.

Какая у меня умная и красивая жена! Я иду к ней.

— Хорошая, дай я тебя поцелую.

Я подхожу и обнимаю ее. Я целую ее… Вдруг кувшин выскальзывает у нее из рук — и только осколки рассыпаются по полу.

— Разбился!

— Да, — соглашаюсь я, — Теперь уж точно придется его выбросить.

Она вдруг садится на диван, закрывает лицо ладонями и тихо всхлипывает. Я сажусь рядом с ней, глажу ее по плечу и говорю:

— Не плачь. Ну что же теперь делать? Ведь мы вместе, а кувшин — это только вещь. Главное — это мы сами, а кувшин… подумаешь, кувшин!

Артем Гай

НАКОЛКА

Его считали парнем способным, но с ленцой, а именно безделье досаждало ему больше всего в те сутки, которые он два-три раза в месяц проводил в больнице, не выходя из нее. То, что многие хирурги называли спокойным дежурством — когда есть время почитать книгу или написать письма, — изматывало его. Он слонялся по отделению. Или сидел на диване в ординаторской, закинув худые ноги в узких брюках на стул, и курил. Или, как сейчас, болтал лениво по телефону со знакомой девочкой и тоскующее выражение на длинном большегубом лице лишь меняло оттенки.

— Жениться? Нет, Дези, не собираюсь… Даже ты станешь после свадьбы просто Дусей… Но я могу вместо кольца таскать перстень. Тоже модно и очень эффектно…

— Другой разговор! Я всегда к твоим услугам… Завтра в семь?.. Да, думаю, высплюсь к тому времени. По крайней мере, если меня начнут оттирать, сошлюсь на усталость и уведу тебя. Ты же подтвердишь, что я сегодня дежурил?.. Дусенька, зачем тогда приглашаешь меня?.. Я берусь развлечь тебя в одиночку!.. Когда? В субботу?.. Так ведь в прошлую субботу у вас был вечер! В наши годы институт нас так не баловал вечерами. А в честь чего?..

— Не хочу. Уволь. Была война и прошла. И если снова будет, тоже пройдет… Завтра попляшем, а в субботу придумаем что-нибудь повеселей, чем воспоминания моего папаши… А ты уверена, что мой папаша не герой?.. Ну, пусть дважды герой… Я его очень уважаю, Дези, но знаю все, что он скажет. Война — это страшно, фашизм — отвратительно, а прогресс — это лавина, которая сметет и то, и другое, и что-нибудь третье, если нужно…

— Доктор, к вам не дозвониться! Сейчас сообщили, что привезут какого-то резаного.

Он терпеть не мог эту толстую сестру из приемного покоя и, верный своей привычке давать всем прозвища, называл ее Говядиной. Всегда ему достается дежурить с нею! Просто наказание! Разглядывая ее багровое лицо с нависающими над глазами мясистыми веками, он вспомнил почему-то ее крикливое выступление на последнем собрании и с жалостью подумал о ее соседях.

— Может быть, вас разыграли, — лениво предположил он. — Шутники какие-нибудь. Например, соседи?

— Ну знаете… — У нее даже дыхание перехватило.

— Нет? Ну, идите. Сейчас я приду и посижу с вами, — все так же лениво и примирительно сказал он.

Говядина презрительно усмехнулась и вышла, демонстративно не прикрыв за собою дверь.

Он сполоснул руки и лицо, неторопливо вытерся, разглядывая себя в зеркале над раковиной. Сделал сосредоточенное лицо, замкнутое, насмешливое, высокомерное… Весь день ужасная скука и духота, усиленная спертым запахом свежепареного белья и хлорамина. А по темнеющему окну барабанит дождь, не приносящий прохлады.

Пятисотка, зло жужжа, заливала приемный покой непомерным светом. Говядина важно восседала под нею в кресле у стола, сосредоточенно записывая что-то в громадный журнал. Всегда у нее невпроворот работы, рядом с нею все — сущие бездельники…

«Если вдруг лопнет такая лампочка, эту склеротичную толстуху хватит удар», — с веселым злорадством подумал он.

— Где же ваш резаный?

— Он не мой, доктор, а ваш.

— Пусть так. Но где он?

— Я сказала вам: позвонили из милиции. — Она склонилась над гроссбухом, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Он сел на кушетку и закурил. Какая разница, где сидеть… Конечно, с Наташей, другой сестрой приемного покоя, здесь было бы интереснее. Можно бы посмущать ее, разглядывая стройные ножки… Так нет, всегда ему выпадает дежурить с этой Говядиной! Господи! Какие колоды! Неужели и у него будет когда-нибудь