Точка опоры. Выпуск первый - Владимир Григорьевич Липилин

— Пульс появился…

Сердце бьется ровно и сильно. Надо подождать…

Сердце работает нормально. Нежное, но неприхотливое, человеческое. Не «сердце матери», не «сердце солдата»… Эсэсовское… Он усмехается. В голове гудит, в теле предательская слабость.

— Может, сделать еще сердечные?

— Делайте…

Теперь это не имеет особого значения. Еще одно усилие — и все будет кончено. Тут нельзя чикаться. Ставить поскорее дренаж, уходить из грудной клетки, а потом тянуть, тянуть его из могилы за ниточку, которая несколько минут назад казалась оборванной…

Зашивая операционную рану, он думал об этом нежнокожем человеке. Кто он? Помнится, во время войны немцы в Прибалтике формировали эсэсовские части из местных жителей… Он читал об этом… Были такие, вроде наших полицаев… А кто и зачем пытался убить его?

Детективный рассказ для Дези и компании. Детективный с психологическим оттенком, очень модно…

Спустившись в ординаторскую, он увидел там приземистого широкоплечего человека в темном костюме, который стоял у окна, заложив за спину руки. Не просохший еще плащ этого человека висел на спинке стула, и скатившаяся с плаща вода образовала темное пятно на паркете. Приземистый повернулся не сразу, но быстро, как глубоко задумавшийся человек, который вдруг почувствовал, что он не один в комнате.

— Раненый жив? — после секундной паузы спросил человек в темном костюме.

— Жив.

— Прошу меня извинить. Мне предложили здесь подождать вас… Вы ведь ответственный дежурный? — приземистый говорил медленно, негромко, но очень твердо и не моргая смотрел при этом на врача.

— Да, я ответственный дежурный.

У человека в темном костюме было широкоскулое лицо, сильно залысевший лоб и внимательные светлые глаза.

— С кем имею честь?.. — А про себя подумал: наверняка детектив, и поморщился, — он очень устал, не физически, а какого внутренне. Ему хотелось лечь на диван, закрыть глаза и отключиться хотя бы на несколько минут, но сейчас об этом можно уже не мечтать.

— Раненый будет жить? — так же негромко спросил человек в темном костюме.

— И все же, кто вы? — устало повторил врач, прошел к дивану и сел.

— Простите. Старший следователь городской прокуратуры… — и назвал фамилию.

«Ого, старший!..»

— Ранение тяжелое. Пока ничего определенного сказать не могу.

В черное окно продолжали лупить крупные серебристые дождины.

Он вытащил упревшую в кармане халата пачку сигарет и закурил.

— Ну… а ваше мнение? — не так уже твердо, даже как-то просительно произнес следователь.

— Надеюсь, что самое страшное позади.

Следователь кивнул, поджал губы, сцепил руки перед животом и снова отвернулся к окну.

Несколько минут каждый был занят своим делом: следователь смотрел в окно, врач курил, с трудом вытягивая дым из отсыревшей сигареты. «Видно, крупная птица этот прибалт, — думал он, — если среди ночи так вот торчит у больничного окна старший следователь».

— А раненый-то кто такой?

Следователь повернулся так же быстро, как и в первый раз, и сказал:

— Это наш сотрудник… И мой друг… Понимаете, всю войну прошел по таким тропам… — он в отчаянии махнул рукой. — А тут, при задержании паршивого уголовника!..

Они смотрели друг на друга в полном молчании. И столько было в лице следователя, в его глазах муки, страха, что выглядевший совершенно растерянным доктор, крякнув, заговорил неожиданно сиплым, каким-то не своим голосом:

— Бы не волнуйтесь… Я думаю, что теперь все будет в порядке… Операция прошла в общем-то хорошо…

И они снова погрузились в молчание.

Наколка, этот синий ноль в подмышке… Что же это?.. Ведь только эсэсовцы… Ах, черт возьми!.. Всю войну… Может быть, это какой-нибудь Питер Вайс, Абель?.. Их ведь, наверное, еще десятки не раскрытых… Стоп! Не это главное. А что, если бы он, хирург, под каким-то впечатлением, не выполнил свой долг?.. Безразлично перед кем. Перед человеком… Он мог бы не выполнить свой долг? До конца, «до завязочки», да испарины от страха, когда сказали рядом: «Пульса нет»?.. Мог бы? Не перелить кровь, или что-нибудь в этом роде?.. Он нахмурил лоб, снял мокрый от пота колпак и засунул его в карман халата. Не сделал же ничего такого — значит, не мог! Несмотря на впечатление… Он быстро поднялся с дивана, сунул окурок в пепельницу, извинился и вышел из ординаторской, не глянув на все еще стоявшего у окна следователя.

Давление у раненого нормализовалось. По дренажу из плевральной полости ничего больше не выделялось.

Он посидел еще немного в послеоперационной палате, потом побродил по спящему зданию, где бодрствовали только у освещенных столов постовые сестры, и лишь затем не торопясь возвратился в ординаторскую. Там никого уже не было. Он выключил свет и подошел к окну. Он стоял там же, где какой-нибудь час назад стоял следователь. Дождь почти прекратился. Только изредка одна из капель вдруг устремлялась вниз по стеклу, захватывая всё новые и новые капли, до того так же неподвижно, как и она, стоявшие, увеличиваясь, убыстряя бег, оставляя за собой голубую серебрящуюся полосу…

Он не думал ни о чем конкретно. Но все мысли, почти все мысли, которые когда-либо возникали в его мозгу, проснувшись, возбужденно толклись в неразборчивом круговороте, словно ища каждая свое место. Он оперся тонкой, покрытой рыжими волосами, рукой об оконную раму, прижался лбом к прохладному стеклу. Блестящие капли были совсем рядом, большие, прозрачные. И вдруг одна, заставив его вздрогнуть, сорвалась и зигзагами помчалась вниз.

Владислав Смирнов

ТУЧИНО ЧУДО

Геолог Николай Емельянович Логов поежился, подбросил несколько ломких сушин в костер, медленно, крепко проутюжил задубевшей ладонью крупное, потемневшее, старое и умное свое лицо. Потом продолжал:

— Звали его Туча. Настоящее имя все забыли, думали, что и в паспорте вместо имени стоит одно слово: «Туча». Он был за два метра ростом, детинушка, состоящий из большого живота и подбородка, — как круглая буханка пшеничного хлеба, под которым начиналась мощная широкая грудь. А таких мелочей, как шея и талия, у него и совсем не было. Он был добродушный, лет сорока пяти мужик, почти ничего не боялся, прост и беззлобно грубоват.

К примеру, когда его встречают ужасной бранью, он сияет, лицо такое блаженное, ласковое, розовеет счастливо. Если ему просто говорят: «Здравствуй, товарищ Туча», он обижается, лицо его меркнет, ему скучно. Такой человек… Он и на шуточки наши не обижался, будто даже, как бы покровительствовал нам всем; на лице его было все время такое выражение: как же это мы все такие маленькие? Ему даже жалко нас всех было, жалел всех подряд, и плохих и хороших. Он как-то даже