Зимнее марево - Андрей Николаевич Яхонтов

— Прочту, когда вернусь, — сказал я.

— Точно, перепутали, — снова возник сбоку растрепанный.

Я отстранил его рукой.

В лифте какая-то женщина очень внимательно смотрела. Где-то я ее раньше видел. Показалось даже, она едва заметно кивнула, здороваясь.

По коридору мы шли молча.

В номере Ольга задернула шторы, включила маленький свет. На тумбочке — лак для ногтей, маникюрный набор, стопка репродукций. Верхняя — «Портрет камеристки».

— Господи, — Ольга откинулась в кресле, закрыла глаза. — Когда все это кончится?

— Что именно? — Я стоял, привалясь плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди.

— Неужели ты не понимаешь? Не надо нам больше видеться. Не надо.

— Ты что, замуж за него выходишь? — спросил я.

Она резко выпрямилась, пальцы впились в подлокотник.

— Ты видел его?

— Еще бы, — сказал я. — Он меня до самого дома подвез.

Я опустился на колени, взял ее руку в свои. Она попробовала высвободиться.

— Все будет хорошо, — сказал я.

— Нет, не будет. Если б ты знал, как я хочу в него влюбиться…

— Не плачь, — попросил я, — не могу, когда ты плачешь.

— Какое же прощание без слез? Я и письмо писала, ревела. Переписывать пришлось.

— Мы не прощаемся, — я прижался головой к ее коленям.

— Прощаемся, Валера. Прощаемся. У тебя своя жизнь. Я пробовала, старалась, но видишь… Ты не думай, я тебя не корю. Время нужно, чтобы ты изменился.

В дверь постучали. Сухой противный звук.

— Ольга Максимовна, уезжаем!

— Надо же, тушь потекла, — сказала она. — А завтра мы уже в Минске. Тебе повезло, что застал.

МУЗЫКА И МУЗЫКАНТ

Из окна своего номера я видел, как она вышла, остановилась, поставила чемодан на землю. Какой-то мужчина из группы подбежал, подхватил его, донес к автобусу.

Галопом промчались двое опоздавших, один придерживал шляпу, чтоб не слетела.

Автобус медленно вырулил на середину мостовой и поехал.

Я лег на кровать лицом вверх. Блики машин скользили по стене и потолку, как в детстве, когда один в комнате. Целая карусель бликов. Так все быстро: детство, оглянуться не успел, а уже в незнакомом гостиничном номере. Да и было ли оно, прошлое? Или все приснилось, а теперь проснулся?

И вот я гадал: что было, а чего не было? И почему так легко отпустил ее?

Грянуло за стеной танго-кумпарсито, конек наших чемпионов. Его сменила зажигательная мелодия с кастаньетами, а следом два высоких женских голоса пошли выводить что-то неземное. Порой музыку перекрывали смех и голоса; то хором, то поодиночке выкрикивали непонятно к чему относившееся слово «крыша». Или «Гриша»?

Бухнул в стену кулаком. Но им меня трудней было услышать, чем мне их. Я выскочил в коридор и несколько раз саданул по их двери ногой. Музыка стихла.

— Кто? — встревоженно спросил мужской голос, приблизившийся с той стороны.

— На часы посмотрите! — крикнул я.

Щелкнул замок, лысоватый мужчина в белой рубашке и галстуке, но по-домашнему без пиджака, щурясь на свет, стоял передо мной.

— Что вам?

— Часы у вас есть? — сказал я.

Он растерянно оглянулся и отступил, взгляд мой устремился в глубину комнаты. Я увидел в полумраке стол, уставленный бутылками и цветами, а за столом небольшую компанию, все повернулись на шум и тоже меня разглядывали. Накурено у них было ужасно, дым, потревоженный потоком воздуха, лениво расползался клочьями. Одна из женщин отвернулась, прижала ладонь к виску, как если бы у нее внезапно разболелась голова. Все это длилось одно мгновение, но я успел узнать: это она разглядывала меня и Ольгу в лифте.

В комнате произошло движение. Испуганно метнулись кисейные остатки дыма. Встал мужчина, оказавшийся очень полным, стремительно приблизился и пузом, пузом стал меня теснить.

— Ну чего, чего? — бессмысленно повторял он и, неожиданно выбросив вперед руки, сильно и больно толкнул меня в грудь. Ковровая дорожка смягчила падение, я тут же вскочил, но мужчина проворно захлопнул за собой дверь. Сгоряча я попытался ее высадить.

Кто-то осторожно прикоснулся к моему ушибленному локтю. Я резко обернулся. Мой лохматый знакомый из холла. Только вместо засаленного плаща он надел костюм бордового бархата и белое жабо. Кошмар продолжался.

— Что с тобой? — Его участливый взгляд искал встретиться с моим.

— А что с тобой? — сказал я, рассматривая его наряд.

— Ну что ты, — он вдруг погладил меня по плечу и так мягко, ласково, что я в один миг оттаял. — Тебе плохо, да? Меня Геной звать. Ты скажи, что с тобой.

— Откуда ты взялся? — прошептал я.

— Я на этом этаже живу. Мы здесь в ресторане играем.

— Черт, — сморщился я от неожиданной пронизывающей боли в локте.

ИЗНАНКА ЖИЗНИ

Завтракали мы с Геной в буфете на первом этаже. Зал был почти пуст. Несколько командированных, хмурых и бледных от недосыпа, в белесоватом свете пасмурного утра обособленно, каждый за своим столиком, пили кефир.

Гена переоделся в гражданский затрапез, но швейцары и подавальщицы его узнавали и здоровались. Со мной тоже, я отвечал. Внимание льстило.

— Сколько вы уже здесь? — спросил я.

— Две недели. Пора сматывать удочки.

На правом локте его вишневая водолазка совершенно протерлась. Он дырки то ли не замечал, то ли выдерживал такой своеобразный шик.

Свою ночную эскападу я объяснил неприятностями по службе. И Гена меня утешал.

— Я тебя очень хорошо понимаю. Все мы в одном котле варимся, мне, думаешь, легче? Но это все изнанка жизни, не придавай значения.

«Изнанка» у него с языка не сходила, в конце концов я спросил, что он имеет в виду.

— Изнанка жизни, — сказал он, облизывая пальцы и причмокивая, — это то, что скрыто от глаз. Вот мы с тобой сейчас едим эти блинчики с мясом, а ведь приготовили их вон там, — он показал за перегородку. — Вот их работа и есть для нас в настоящий момент изнанка жизни.

— Легко жить, если в кухню не заглядывать, — сказал я. — А фасад всегда глаз радует.

Гена задумался.

— Конечно, у каждого свои правила. Но поверь: чем меньше знаешь, тем лучше. — И разговор переключил: — Какие планы?

— Первым же самолетом в Москву, — сказал я.

— Может, и мне с тобой?

— А как же ансамбль? — спросил я.

— Да я через несколько дней их догоню. По дому соскучился, по сестренке. А что? У меня отгулов полно.

— И все-таки, давай договорим. Насчет правил, — попросил я.

— Ну что ты хочешь от меня услышать? — усмехнулся он. — Ты объяснил: на работе неприятности. Я верю. Но ведь я видел, как вы вчера в холле встретились. Какие у вас глаза были…

От двери к нашему столику направлялась женщина