Банда из Лейпцига. История одного сопротивления - Иоганнес Хервиг

– Закрой наконец свою варежку! Причем навсегда! – рявкнул я.

У меня не было страха. По крайней мере перед Карлом и его подручными. Тем более что из них тут никого и не было. Мне тоже было неоткуда ждать помощи, это я понимал. В школе еще было несколько мальчиков, которые не шарахались от меня и у которых были даже похожие взгляды, но они едва ли бросились бы мне открыто помогать. Но сегодня, здесь и сейчас, на этой площадке мне был никто не нужен. Я это видел. По глазам Карла, в зрачках которого мелькнули сомнение и неуверенность. Он не хотел со мной драться. Во всяком случае, в одиночку.

Я молча пошел в класс, слыша, как он за моей спиной пыхтит, собирая книги. Одна из них снова выскользнула у него из рук и с шумом хлопнулась на пол, словно для того, чтобы припечатать его окончательно в знак понесенного поражения. Карл тихо чертыхнулся.

После школы я хотел сразу помчаться к Кетэ, но своих мне тоже хотелось повидать, и потому я сначала отправился к кинотеатру. Не обнаружив там никого, я решил посмотреть у церкви. Тут-то они и нашлись, наслаждающиеся летом: Жозефина в воздушном платье, Генрих с босыми ногами, Пит, развалившийся на траве с сигаретой в зубах, смотревшей в небо крошечным маяком, Эдгар, Хильма и все остальные. Чудесная картина, хотя на некоторых лицах читалась озабоченность, не вполне подходившая к общей безмятежной обстановке.

Мое появление было встречено бурными радостными криками. На ступеньках стоял патефон, игравший какой-то лихой джаз. Судя по надписи на круглой этикетке, кажется, Нэт Гонелла[80], хотя толком я разобрать не мог – пластинка вертелась слишком быстро, приглашая присоединиться к ее головокружительным пируэтам. Я и впрямь был готов пуститься в пляс.

– Харро, дружище! Харро! Нет, ну надо же – Харро! – тараторил Генрих без конца, прыгая вокруг меня и обнимая. – Мне на выходных сказали, что тебя загребли! Это черт знает что такое! – В приливе чувств он чмокнул меня в напомаженную макушку. – Что случилось-то? Как тебя выпустили? И за что посадили? Расскажи!

Мне пришлось подождать, пока все угомонятся. В середине моего рассказа Пит поднялся, чтобы сходить за выпивкой.

– Прости, конечно, но это дело надо обмыть.

Я посмотрел ему в глаза. Колючий добрый Пит. Я знал, что это чистая отговорка. Он просто не мог справиться с обуревавшими его чувствами, но выставлять их напоказ не хотел. Я не стал его задерживать.

Мне было приятно быть в центре внимания. Я так наслаждался этим общим интересом, что потерял счет времени. Пит уже давно вернулся, и мы успели приговорить полбутылки шнапса, когда я подхватился и хлопнул себя по лбу.

– Мне же нужно идти! – сказал я и уже сделал, пятясь, два шага назад.

Жозефина ухватила меня за брючину.

– Кетэ? – спросила она.

– Угу, – ответил я.

Жозефина хитро усмехнулась.

– Садись-ка ты и побудь еще немножко.

Она сказала это так, что я почему-то подчинился. Я снова уселся. Не без удовольствия. И тут на полной скорости подкатила она, на темно-коричневом велосипеде, покрытом ржавыми пятнами и заляпанном грязью, вцепившись в широченный руль. Кетэ. За ней ехал паренек с оттопыренными ушами, торжествующе сиявший во всю физиономию. Людвиг. Я недоуменно поднял плечи и посмотрел на Жозефину. Она только рассмеялась в ответ. Кетэ спрыгнула с велосипеда и бросилась мне в объятия. Ее сердце бешено колотилось.

– Быстрее любой машины! – прокричал Людвиг и вскинул вверх руки со сжатыми кулаками, как гонщик-победитель. Хильма подмигнула. Эдгар хлопнул его по плечу. Только тут я сообразил, что Людвиг с самого начала еще был с нами, а потом куда-то исчез.

– Спасибо! – прошептал я и символически чокнулся с ним на расстоянии.

Мы долго сидели с Кетэ, обнявшись и не слушая, о чем говорят остальные. Время от времени мы размыкали объятия и смотрели друг другу в глаза. Мы гладили наши лица, тихонько ощупывая пальцами каждый миллиметр, как будто хотели запечатлеть в памяти мельчайшие детали навсегда.

Я смотрел на нашу компанию и спрашивал себя: стоило ли обрекать себя на боль? И страх? И неопределенность? Можно ли удержать неотвратимое движение этой гигантской бесформенной тени, именуемой ходом истории, тем более что она по определению сильнее нас? Имеет ли хоть какое-то значение то, чем мы тут занимались? Ну что мы в состоянии сделать? Не умнее ли было бы не высовываться и просто укрыться? Вместе с человеком, которого ты любишь.

Я снова взглянул на Кетэ. Я увидел, как она сморщила свой курносый носик, как вскинула подбородок, как улыбнулась открытой улыбкой, от которой возле глаз образовались тонкие лучики, и в этот момент точно понял: конечно, стоило. Стоило быть такими, какими мы были или стремились стать. Ничего важнее этого не было. Потому что именно это наполняло жизнь смыслом.

Мы пили. Мы спорили. Мы смеялись. Мы целовались. А когда к ночи Хильма ушла домой, унеся с собой патефон, мы принялись петь и пели так громко, так долго, пока на небе не задрожали звезды.

Солнце весело светило

на дорогах всей земли,

что грядущее сулило,

мы представить не могли…

Вперед, не забывая,

в чем наша сила, друг!

Трудясь и голодая,

вперед! Не уставая,

крепи наш тесный круг![81]

32

Неделю спустя гестапо арестовало Генриха. С тех пор как я побывал в тюрьме, я стал совсем плохо спать и вздрагивал от каждого малейшего шороха. Так и в ту ночь я сразу проснулся, услышав звук подъехавшей тяжелой машины, которая остановилась где-то возле нашего дома. Хлопнули дверцы. Набросив на себя одеяло, я подскочил к окну. «Мерседес» притаился на тротуаре грузным доисторическим монстром, залегшим в засаде. Людей не было видно. Я побежал в темный коридор и прислушался. В подъезде стояла тишина. Я еще не знал, что именно в этот момент к Генриху явились незваные ненавистные гости. Из родительской спальни донесся мамин кашель.

Я вернулся к окну и стал ждать. Парк напротив чернел одним сплошным густым чернильным пятом. И тут они вышли на улицу. Два гестаповца, которые показались мне знакомыми. Между ними шел Генрих. Застывшим взглядом он смотрел прямо перед собой. Не сразу я осознал, что там внизу – мой друг. В наручниках.

Я почувствовал холод в коленях. Мне хотелось хоть что-нибудь сделать – запустить в машину стаканом, тарелкой или каким-нибудь другим подходящим предметом. Но гестаповцы знали,