Поколение - Николай Владимирович Курочкин

— Ты чего шепотом? — засмеялся Белов. — Мы тут как глухой с немым. Ешь все, что на тебя смотрит. Это вот пирог с мясом и капустой, — он попробовал и закачал головой: — У-у вкусно! Давай с него начинай. И вот еще, это фирменное донское — взбитые сливки, они называются каймак. Давай сначала выпьем за твой приезд.

— Да ведь за это уже пили.

— А я еще хочу за тебя. И не спорь, а то поцелую.

— Пол, перестань. На нас все смотрят!

— Вот и хорошо! — Он встал и, подняв рюмку, сказал: — Давайте выпьем за мою девушку Лизу, и если вы не возражаете, то я ее поцелую за всех вас.

— За меня не надо, — перекрикивая других, захрипел Васюнин племянник. — Я и сам ишо хоть куда…

— Народ требует, чтобы я тебя поцеловал, — сказал Белов.

— Пол…

— Здесь такая традиция. Хочешь не хочешь, а надо! — И он легонько приподнял ее.

Лиза, Лиза, Лизавета!

Я люблю тебя за это.

И за это, и за то,

что целуешь горячо! —

пели за столом, а Феклина сестра со вторым мужем Груняши-упокойницы уже и отплясывали, по-донски приёкивая:

— Про тебя поют, — сказал Белов.

— Как про меня? — растерялась Бэт.

— Целуешь, говорят, горячо. Слышишь: Лиза, Лиза…

— А про тебя там нет песни?

— Есть. Сейчас услышишь. — И, наклонившись к матери, он что-то сказал ей на ухо.

— Ну, будя! — крикнула она, поднявшись. — Еще песни есть.

И первой же запела, подбоченясь:

При лужку, лужку, лужку,

При широком поле,

При станишном табуне

Конь гулял на воле.

И каждый, и Белов тоже, словно что-то теснило им грудь или першиной стояло в горле, подхватил песню и с присвистом понес ее дальше:

Конь гулял по воле,

Казак по неволе…

И не помня как, очутился в центре какого-то изломанного круга и, задрав руки, Белов прихлопывал и мотал головой из стороны в сторону.

Тяжело дыша, вернулся он к столу и, не садясь, обнял Бэт.

— Это народная музыка? — спросила она.

— Да… самая чистая… — Он все еще не мог успокоить дыхание.

— И что же там про тебя?

— Там про коня, который гуляет по широкому полю на свободе. А как его поймают, так и свобода кончится.

— А он кому-нибудь нужен, чтобы его ловить?

— Не знаю. Наверное, кому-нибудь нужен.

— Тогда ему недолго гулять осталось. Мне его жалко. Давай за него выпьем.

— Давай.

— Ну, будь здоров, конь! — сказала Бэт и чмокнула Белова в щеку. Ему оставалось только заржать от удовольствия.

— Ты не хочешь отдохнуть? — спросил он, заметив, как слипаются у нее глаза.

— А это удобно?

— Конечно…

Пуховая постель сделала свое дело — Бэт еле ворочала языком, когда просила его принести что-нибудь попить.

Он вернулся минуты через три со стаканом томатного сока и осторожно поставил его на тумбочку. Бэт уже спала, улыбаясь ему из углубления в огромной подушке…

Гуляли всю ночь — пели, плясали, вспоминали всех и вся. Лишь под утро утолклись.

Белов так и не понял: спал он или нет, потому что не успел он сладко вытянуться, провалившись в перину, как над ухом его кто-то засопел и громко, как дневальный в армии, прокричал: «Подъем!»

Белов открыл глаза и увидел над собой шутника, которого звали Дорофеем Егоровичем и которому шел уже восьмой десяток.

Шутник был умыт и причесан. Белов никак не мог вспомнить, кем он приходится ему.

— Давай, казак, подымайся. На том свете отоспимся, — сказал Дорофей Егорович. — А твоя без задних ног дрыхнет. Погутарим, пока бабы не прискакали.

День уже набирал силу. И закрытые ставни не могли удержать свет, упрямо лезший во все щели. Белов зевнул и стал одеваться.

— Доброе утро, — сказал он матери.

— Это тебя дед Дороша, что ль, разбулгачил? — вместо ответа спросила она. — Черт старый, и поспать не дал.

— Ты своим делом занимайся, милая, — как таракан, неожиданно возник перед ней дед Дорофей, — а мы с Павлом сами разберемся.

Белов взял полотенце и пошел в душ. Материна делянка была огорожена изгородью и содержалась вполне по-хозяйски.

Дорофей Егорович потирал руки и щерился.

— Может, разбудим, — кивнул Белов на спальню.

— Не надо, пускай себе спит. — Материн нагоняй не прошел для старика даром. — Она, может, Америку свою во сне видит. А тут проснется — и на тебе мою образину. Греха не оберешься.

— А ты, Дорофей Егорович, на образину-то не очень и похож, — успокоил его Белов. — И чего ты такой красивый?

— Те, Пашка, прямо сватом быть по прежним временам, — рассмеялся старик довольно. — Ишь наговорил. Сивый я уж стал давно, а не красивый. Ты мне вот что лучше растолкуй. Почему у них там баба, скажем, худая, а за пазухой — во арбузы какие! — Тут Дорофей Егорыч сделал несколько преувеличенный жест, сцепив пальцы в полметре от груди. — У наших если спереди заколыхалось, так и в других местах тоже есть, а у энтих как-то по-другому.

— И давно тебя этот вопрос интересует? — спросил Белов. — Не со вчерашнего ли вечера?

— Да ну тебя, Пашка, — обиделся старик. — Не знаешь, так и скажи — не знаю. А че ерундой заниматься. Мне вот дюже знать охота, а спросить не у кого. Ты что же думаешь — я век вечный тут вот с нашими мотрями проваландался? У меня тоже дамочки были — из-под руки смотреть! Мериканки не было, врать не стану, а румынка была… в импиристическую. Меня придавило там чуток, в Румынии-то, ну, я к семье одной и определился. Голоднючий народ был — ой, горе одно! Мамалыга — и весь те порцион. Во… оно. Хозяин — в поле спозаранку, тока темень и прибивала его к дому. А у него дочка была, чуешь, Пашка, дочка у него была.

— Чую, — отозвался Белов. — Будь у него сын, тебе бы и рассказывать нечего было. Что ты в час по чайной ложке цедишь? Понял я, что у него была дочка, само собой раскрасавица, и ты тоже ничего себе казак был. Ну, и нашли вы друг дружку с одного взгляда. Дальше продолжать?

— Да ведь я ж тебе уже рассказывал про энто дело, — огорчился было Дорофей Егорович. — Ну, да черт с тобой! Еще разок послухаешь. Во… А говорили мы с ней, как ты со своей, — тоже по-иностранному. Там, в Румынии-то, какой язык?

— Греческий, — сказал Белов, намазывая каймак на лепешку.

— Во… по-греческому мы с ней, значит, чешем… Тока я с пяток слов всего и запомнил, но уж они