Кризис чужого возраста - Маша Трауб

– Да, каждый день – тяжелый. Всегда так было. Кому нужна здесь моя мазня, реставрация… Работая секретарем, я могла зарабатывать, обеспечивать себя и тебя. Мы никогда не голодали и ни в чем не нуждались. Твой отец иногда присылал деньги, вроде как чувствовал свою вину. Ты станешь его искать? Если что, передай, что я свою часть договора выполнила – никогда ему не мешала, не звонила и ни о чем не просила. Пусть тебе поможет. Он обещал, что не оставит тебя, если что-то потребуется.

– Мам, не надо. У меня все хорошо. Я нормально зарабатываю, – плакала Тома, уже не сдерживаясь.

– Делай что считаешь нужным. Если меня лучше отправить в санаторий, отправляй. Я не хочу, чтобы ты от кого-то зависела, даже от меня. Не повторяй моих ошибок. Я зависела от твоего отца. Все, как дура, надеялась, что он одумается, приедет, захочет с тобой общаться. Он не захотел. Ни разу здесь не был.

– Это уже совершенно не важно. У нас своя жизнь, у него – своя.

Тома плакала.

– Да, интересно все сложилось. Я думала, верила, наши с ним гены так сойдутся, что ты станешь художницей, если не великой, то очень одаренной. А ты даже в детстве терпеть не могла рисовать. И его официальные дети, которых отправили учиться в лучшую художественную школу, тоже оказались бездарями. Ты на меня сердишься, да? За то, что не дала тебе ту жизнь, которую ты заслуживала?

– Нет, совсем не сержусь. – Тома уложила мать и еще долго сидела на краю кровати, гладила ее по руке и успокаивала. Она не собиралась искать отца и уж тем более доказывать родство, пусть и с известным художником.

Рано утром Тома проснулась от звонка в дверь – пришла тетя Вера.

– Вы готовы? Собрались? – спросила она.

– Нет, уснула, – призналась Тома.

– Ничего, сейчас соберемся. – Тетя Вера складывала халат, доставала тапочки, полотенца.

– Теть Вер, может, не стоит маму туда везти? Вчера вечером была совершенно нормальная. Мы разговаривали. Она мне про отца рассказала.

– Что он известный художник? – уточнила тетя Вера.

– Да, вы знали?

– Это не так. Катя так себе придумала. Это проявление болезни. Твой отец не художник и уж точно не известный. Он давно умер, если что. Алкоголик. Работал здесь, на заводе. Тебя он не признал, это да. Он и себя не особо помнил.

– Почему она это мне рассказала? Я ей поверила. – Тома не знала, что и думать.

– Каждый хочет верить в лучшее. Как Катя, как ты, как все люди. Никто не хочет думать, что его отец – обычный забулдыга, от которого мать случайно забеременела. А Катя всегда мечтала о другой жизни. Посмотри – она квартиру превратила не пойми во что.

Тома оглянулась и вдруг увидела все арт-объекты другими глазами. Балка под потолком оказалась проеденной жучками, носки все в пыли и драные. Комод тоже пыльный, мазки сделаны кое-как. Краска дыбилась, топорщилась. Лейка, так восхитившая Тому, оказалась просто старой лейкой, слегка запшиканной из баллончика с краской. Сухие ветки ромашки топорщились во все стороны и плохо пахли. Тома вошла в комнату – при свете дня та выглядела убогой. Манекен просился на свалку, как и вся одежда на нем. Тома хлопнула по ковру-пледу на кровати, и оттуда появилось здоровенное облако пыли. Тома перетащила ковер на балкон, достала из кладовки палку и начала выбивать пыль. Так, будто выбивала из себя морок. Потом помыла полы в своей комнате, отскребая многолетнюю, скопившуюся под кроватью, грязь. Отдраила унитаз и ванну. Когда ставила чистящие средства под раковину, увидела слив, весь черный. И этот слив ее добил. Она вытащила все, что мама хранила под раковиной, и начала отмывать трубы. Тетя Вера не вмешивалась.

Из пансионата приехали вовремя.

– Мам, нам пора, – сказала Тома.

Вещи были давно собраны.

– Ты уверена, что хочешь меня туда отвезти? – спросила мама.

– Да, уверена, – ответила Тома. У нее не осталось никаких сомнений.

Она не помнила, как все пережила. Мама ругалась, кричала, пыталась запереться в ванной. Отказывалась ехать, обвиняла Тому, что та оказалась сволочью, а не дочерью. Тома плакала и закрывала ладонями уши, чтобы не слышать обвинений. Тетя Вера тоже плакала. Врачи предлагали вколоть успокоительное. Тома кивнула.

Мать увозили уже в бессознательном состоянии. Тома продолжала плакать, тетя Вера ее успокаивала.

– Нельзя было так, – твердила Тома.

– А как иначе? Там о ней позаботятся, – отвечала тетя Вера.

– Не волнуйтесь, вам не придется долго страдать. Мы же понимаем – у вас работа, поездки туда-сюда стоят денег, – заверяла Тому директор пансионата.

– Вы же не ускоряете смерть своих подопечных? – ухмыльнулась она.

– Если вы нам не доверяете, можете хоть сегодня забрать вашу маму домой, – возмущенно ответила директор.

Тома кивнула. Да, она могла забрать маму домой. Заботиться о ней. Верить в то, что ее отец – великий художник, а мама умеет реставрировать мебель. Она могла забрать на память расписанный мамой комод. Хотя бы в память о ней. Но Тома так не сделала. Единственное, что у нее осталось, – фотография балки под потолком с детскими носочками. Арт-объект.

Мистические истории Армрестлинг со Смертью

В своем детстве я видела больше смертей, чем уже в зрелом возрасте. В северокавказском селе, где я росла, к смерти относились приблизительно так же, как к свадьбе и рождению детей, – философски. Да, горевали, устраивали поминки, плакали, но жизнь продолжалась. Бывало и так, что в доме, где еще неделю назад оплакивали усопшего, например деда, устраивали праздник в честь рождения долгожданного внука. Даже столы, выставленные во дворе, не успевали убрать. Семьи были большие, все, как правило, жили в одном доме.

Умирали от старости, несчастных случаев, тяжелых болезней. Как всегда и везде. Отличие было лишь в одном – в этом селе верили, что со смертью можно договориться. Если она забирала молодых, у предков находили грехи, за которые пришлось заплатить такую жестокую цену.

Утонул в реке молодой Георгий – всего девятнадцать лет, красавец, старший сын. Готовился играть свадьбу. Тут же припомнили, что его дед, Аслан, когда-то обесчестил невинную девушку. А потом не женился. Той девушке пришлось… в общем, она сделала так, как и многие в те годы, – бросилась с обрыва в реку, чтобы избежать позора. Будущего у нее не было. А вот у Аслана все сложилось – и женился, и родил детей. Внука обожал. В селе шептались, что Георгий расплатился за грех своего деда. Как же забыть такое? Софии, той самой девушке,