Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

Закончив, он взял свое пиво, и ему послышалось, что разговоры вокруг нарастают. Вольфганг вспомнил женщину-птицу, представил ее в метро, как она уходит, оборачивается, а широкая пестрая юбка обвевает лодыжки.

Он поднял голову, посмотрел на толпу, и ему показалось, что он смотрит в окно, хотя он сам сейчас был частью этих людей. Его окружала смесь звуков, и он пытался найти основную нить в каше из букв и шумов, высоких и низких, что по отдельности имели смысл, но в сумме превращались в рокот, стихавший, но не расслышанный.

И, сам того не желая, он снова заиграл, сплетая неподобающие ноты, обрывая и подхватывая мелодию, уплывал сквозь звуки и лица, набегавшие на него в монотонном разнообразии.

Вдруг он остановился. Еще раз посмотрел в ту же сторону. И даже посмеялся над собой. Нет, конечно, на самом деле ее здесь не было. Но в воображении она была с ним так неразрывно, что уже мерещилась наяву.

Hostias

Hostias et preces tibi, Domine, laudis offerimus,

tu suscipepro animabus illis,

quarum hodie memoriam facimus:

fac eas, Domine, de morte transire ad vitam.[41]

Вольфганг бродил по городу.

Сегодня опять не работалось, хоть в голове и звучало столько музыки. Получалось лишь терпеливо ждать, уповать и откладывать на потом, в полной уверенности, что, стоит ему получить от нее весть-спасение, как он тем рьянее возьмется за дело. Он не допускал и мысли о том, что его ожидание будет напрасным и надежда померкнет, а потом и вовсе иссякнет, и дни побегут ровно, как прежде.

Целыми днями слонялся он по музеям, где документы, картины и вещи выставляли напоказ пыльные останки того, что некогда он считал будущим, шатался по книжным магазинам, дивился несметному количеству книг, которые там продавались, и чудовищным событиям, о которых сообщали хронисты.

Они не останавливались даже перед смертным одром — биографы вложили в его уста такие последние слова, о которых он и слыхом не слыхивал (вернее сказать, подложили к устам литавры). Неужто свояченица София рассказывала такие вещи? Будто он, умирая, подражал звуку литавр? Уж она-то должна была знать его лучше. Никогда в жизни — ни в той, ни в этой — не было у него потребности изображать литавры, раздувая щеки, — так почему, Бога ради, он должен был делать это при смерти?

Вот и сейчас, спасаясь от внезапного ливня, он зашел в книжный и спросил, где стоят книги о музыке. В глубине магазинчика он углядел в развале на столе тонкую красно-оранжевую тетрадь. Сердце екнуло: школа игры на скрипке, составленная отцом! Он полистал книжку, удивился, любовно провел по страницам — ничего в ней не поменяли, хотя идеи были так же стары, как он сам. Вольфганг улыбнулся. Надо ее подарить Петру! Он весело побрел дальше, в отдел биографий, и стал водить пальцем по рядам корешков, пока не остановился взглядом на имени: Констанца Моцарт. Он испугался. Отдернул руку, как будто дотронулся до пыльного чучела вымершего животного, и вдруг зверь подмигнул!

Вольфганг украдкой огляделся, медленно вытащил бледно-розовую книжечку и полистал. Пробежался по страницам и, заметив, как трясутся руки, решительно захлопнул книжку и пошел к кассе.

Нельзя опаздывать к вечернему ангажементу с Петром, а кроме того, он обещал зайти за хлебом. Дождь кончился. Выйдя из магазина, Вольфганг поежился и продолжил чтение на ходу, пока не дошел до пекарни с булками-рожицами — чуть не забыл дать продавцу карточку на скидку, и, так же погруженный в чтение, устроился на мягком диване метро, синем в пеструю крапинку. На шестнадцатой странице он оказался у подъезда, сунул палец вместо закладки, другой рукой поискал в кармане ключ. В мутно-бурую лужу посыпались скомканные салфетки, мятая бумажка в пять евро и карточка с веселыми булками.

— Болван, вот мне горе с тобой! Все в разнобой! С грязной водой! — Вольфганг наклонился, вернул деньги в карман, поднял карточку и стал смотреть, как по ней, оставляя тонкие ручейки, перекатывались жемчужины грязной воды. В памяти эхом зазвучал голос Энно: «Следи за ним получше, прибереги!»

Вот оно! Вольфганг вспомнил, когда держал в руках паспорт: это было перед домом Энно, в самый первый день. Энно тогда, как он сам только что, выудил из лужи карточку, посмотрел на нее и предположил, что это документ Вольфганга. Значит, на ней был изображен мужчина, причем как минимум — схожий с ним. Вольфганг невольно сунул руку в карман — в тот раз он положил прямоугольник в панталоны.

— Осёл! — отругал он себя. Конечно, на нем давно другая одежда. Но в памяти осталось ощущение от потертой материи синих штанов, которые в свое время отдал ему Энно. Куда они подевались? Он, затаив дыхание, отпер дверь и побежал вверх по лестнице, ворвался в квартиру, выдернул из шкафа свой ящик. Перерыл всю одежду. Их не было. Он задумчиво запер дверь квартиры, всё еще стоявшую нараспашку. Куда подевались те панталоны? Уж не выбросил ли их Петр? И где пропадает скрипач? В раковине стоит его чашка с мокрым чайным пакетиком. И тут Вольфганг вспомнил: все вещи Энно до единой он вернул и вручил женщине-птице, еще до того, как она его выставила.

Он вздохнул и сел на кухонный стул, закрыл глаза. Женщина-птица. Мурашками пронеслось воспоминание о ее гибком теле. Целый миг она держалась за него, как насекомое за цветок, колеблемый ветром. А потом — испуг и ужас в глазах, когда они узнали друг друга. И хотя он поклялся дождаться первого сигнала от нее, сейчас он чувствовал, что в груди родилась и затрепетала маленькая ночная бабочка — оттого, что паспорт мог скрываться в том самом доме!

* * *

Анджу осторожно спустила на стол энтомологическую коробку. Слишком долго эта стекляшка простояла на стеллаже! Она уныло разглядывала обоих пауков и сброшенные покровы — препараты из последней поездки в Индию.

Только она наклонилась к микроскопу, как в дверь позвонили. Анджу посмотрела на часы — скорее всего, курьер. Вышла в прихожую, нажала на домофон, открыла дверь и забрала с коврика под дверью пачку ярких рекламных листков «Всё для дома». Помойное ведро давно переполнено, но Анджу впихнула в него цветные листочки и демонстративно оставила бачок посреди кухни. Пусть Йост об него спотыкается!

— Кто-нибудь дома? — У курьера был такой голос, словно его сегодня уже покусали две-три собаки.

— Сейчас иду! —