Циньен - Александр Юрьевич Сегень

В поле его зрения возник продавец воздушных шаров, которые, как огромная свора собак, рвались с поводков, завидев в небесах добычу. Он поманил к себе француза, да и тот оказался русским. Толстой ему:

— Permettez, monsieur![17]

А тот ему таким тульским:

— Сильвуплю, — что оставалось только снова расхохотаться, а это Алексей Николаевич делал с удовольствием и постоянно.

— Сколько нас? Восемь? — глянул Алексей Николаевич на жену, Ли и Ронга.

— Каких восемь! Четверо! — крикнула Наталья Васильевна, простодушно смеясь. А Лиса подумала про нее: «Какая она славная!»

— Так у меня же двоится, — продолжал клоунаду Толстой. — Ладно, мусью сильвуплю, давай нам четыре шара.

Он расплатился и взял шары.

— Мерси баку, — сказал смешной лярюсс.

— Баку — это за Кавказом, правильно надо говорить: «мерси в боку», — выдал ёрническое поучение Алексей Николаевич.

Но и лярюсс показал, что за словом в карман не полезет:

— Спаси боку! — И пошел дальше, восклицая: — Ле баллон! Ле баллон! А вот кому ле баллон!

— Отменный лярюсс, — похвалил его вслед Алексей Николаевич и раздал всем по шару. — Держите.

— И что мы будем с ними делать? — спросила Наталья Васильевна.

— Как что! Запустим в небо! — ответил писатель. — Каждый загадывает желание и на счет «три» отпускаем. Раз...

— Погодите, погодите! — взмолилась Лиса. — Ромяу, ты понял, что надо делать?

— Понял, — кивнул Роман. — Поплосить у неба тли желания.

— Очаровательно! — снова рассмеялся Толстой.

— Да нет же, Мяу! Не три, а одно желание и отпустить шар, когда скажут «раз, два, три».

— Понял, — сказал Роман и нахмурился, формулируя в голове свое желание.

— Раз... Два... Три! — И Толстой первым выпустил свой шар, за ним в небо устремились три других. — Полетели желаньица наши. Aux coeurs leger, semblable a ballons![18]

Лиса внимательно смотрела, как летят в небо шары. Впереди всех — шар Толстого, за ним дружно держались друг друга три другие. Вдруг один резко отпрыгнул в сторону и полетел отдельно, в сторону Эйфелевой башни. Только Ли уже не смогла определить, чей это был шар — ее, Ронга или Натальи Васильевны. А неугомонный Толстой уже увлекал к другим забавам.

— Такси! — крикнул он проезжавшему мимо водителю, с важным видом сидящему за рулем новенькой желтой «торпеды», как французы окрестили модель Renо GR. Тот остановился:

— Же вуз экут?

— По роже видно — лярюсс! — засмеялся Алексей Николаевич.

— Так точно, ваше сиятельство! — улыбнулся шофер.

— Садимся, садимся! — распоряжался хмельной весельчак, подталкивая двух русских женщин и одного китайца к машине.

— Да здесь пешком же! — возразила Ли.

— Бог с ним, с вашим рестораном! — отмахнулся артиллерист. — Сейчас кататься! Как зовут нашего возницу? Любезнейший, как к тебе обращаться?

— Прапорщик Касаткин, ваше сиятельство.

— Почем знаешь, что я сиятельство? А я ведь, братик мой, и впрямь граф.

— Что же мы, не видим человека?

— Верх опусти, прапорщик, хочется свободы.

— Не застудитесь? — заботливо осведомился шофер.

— Сегодня не холодно.

— Куда изволите?

— В Россию, прапорщик Касаткин!

— Это пожалуйста. По какому маршруту?

— По прямому. Пока что вдоль Сены.

— Рад стараться, ваше сиятельство!

И они помчались в желтой «торпеде» с открытым верхом. Толстой впереди, рядом с водителем, его жена, Лиса и Роман — на заднем сиденье. Хоть вечер и радовал теплом, но, когда помчались, ветерок стал быстро остужать головы — мол, я вам покажу Сеновал! Ишь вы!

— Живем в Пассях, катаемся на таксях! — воскликнул Алексей Николаевич. — Второе нашествие русских варваров на Париж.

— И одного китайца! — приплюсовала Лиса своего Мяу к варварам.

Пролетев набережную Бранли, «торпеда» перемахнула через Сену по мосту Альма и устремилась в сторону Елисейских полей. Алексей Николаевич громко пел «Боже, царя храни», Касаткин от всей души подпевал ему, впадая в патриотически-монархический восторг, но едва «торпеда» свернула на Шанз-Элизе, Толстой без паузы перешел от царского гимна к «Интернационалу» и первый куплет пропел в полном одиночестве, при явном и полном неодобрении прапорщика Касаткина, но, когда дошел до второго катрена, Ронг стал вдруг ему громко и весело подпевать:

Du passé faisons table rase,

Foule esclave, debout, debout!

Le monde va changer de base,

Nous ne sommes rien, soyons-nous tous![19]

И следующий катрен они уже громко распевали, совершая поворот по площади Звезды вокруг Триумфальной арки, где еще три дня назад Ли возмущалась надписями, свидетельствующими о том, что Наполеон и при Бородине победил, и при Малоярославце...

— И даже при Березине, где его, драпающего, наши лупили и в хвост и в гриву, еле ноги унес, собака!

И вот теперь под своды чванливой арки неслись голоса писателя Толстого и ее мужа Романа:

C’est la lute finale,

Grouppons-nous et domain —

L’Internationale

Sera le genre humain![20]

— Алеша, тебя арестуют! — с испуганным смехом кричала Наталья Васильевна.

— И прекрасно! — поворачивал он к ней лицо, ставшее цвета красного знамени. — Если я отсижу тут в тюрьме за исполнение большевистского гимна, нас в Совдепии примут с распростертыми объятиями. А вы, молодой человек, откуда знаете «Интернационал»? Уж не коммунист ли?

— Да, я коммунист, — с гордостью объявил Роман.

— Что, взаправду?

— Да, возаплавду.

— Так поедем же вместе в страну большевиков!

— Да, поедем, конечно.

— Прапорщик Касаткин! В Россию, пожалуйста!

— Нет уж, увольте, господа, туда мне путь заказан.

— Ну, хотя бы до границы.

— Прошу уточнить, куда на самом деле путь держим-с?

— Прямо, прямо и прямо! Если я не ошибаюсь, Елисейские поля тянутся с запада на восток. Как раз — в сторону России.

— Шутить изволите?

— А разве вы, прапорщик, до сей поры воспринимали этого господина всерьез? — спросила Наталья Васильевна. — Не слушайте его, сворачивайте здесь направо!

И желтая «торпеда» полетела мимо Гран-Пале и Пти-Пале на самый красивый в мире мост Александра Третьего, подаренный французам Николаем Вторым. Золотые крылатые статуи горделиво сияли в парижской ночи, напоминая пассажирам «торпеды» о величии России.

— Этот мост наш, забираем его