Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

вскоре стала нашей соседкой. Она вдруг вдохновилась идеей жизни на воде, и отец купил ей в Голландии большую баржу, отделанную полированным деревом и хромом. Баржу она назвала по-русски Nadezhda, что переводилось как hope, к тому же, говорила она, так зовут жен Ленина и Сталина. То, что у Ленина и Сталина были жены, удивило меня так, как если бы жена объявилась у статуи адмирала Нельсона на колонне Трафальгарской площади.

Камилла носилась на красном американском велосипеде, собирала материал для очередной книги, на этот раз о советском пятилетнем плане, и выступала в рабочих клубах Лондона с лекциями об СССР.

Иногда ее баржа стояла без огней, и это означало, что Камилла ночует в своей лондонской квартире с окнами на Fortnum&Mason[40], подаренной ей отцом на восемнадцатилетие.

Заливая смех шипучим вином, она однажды рассказала мне, что у нее тайком иногда ночует Кумар. И что Кристофер тоже там оставался после ее лекций, давно, до нашей с ним встречи. И смотрела на меня испытующе. Я растерялась. Она обняла меня и таинственно произнесла: «Молодец. Ревность — это пережиток».

У меня было чувство, что я сдала какой-то экзамен, который не собиралась сдавать, и противный осадок остался.

Жареную картошку я не ела уже несколько месяцев, стремясь хоть немного приблизиться к моему идеалу, сделала себе «датскую стрижку», правда на рыжих волосах она не смотрелась так эффектно, и читала (по-русски, со словарем!) подарок Камиллы — «Государство и революция» Владимира Ленина так, чтобы видел Кристофер. Когда я однажды его спросила, любит ли он еще Камиллу, он схватил меня в охапку, целовал и смеялся: «Мне даже жаль, что ревность в будущем отменена. У тебя она так уморительно выглядит».

Я прочитала по-русски «Преступление и наказание» и начала «Анну Каренину». Сопоставляя рассказы Камиллы об СССР, поняла только одно: я все сильнее хочу постичь эту непонятную страну, в которой совершается будущее. Знание русского поднимало меня в собственных глазах, потому что его не знал никто из нашей компании. Я начала давать уроки Кристоферу и Камилле. Дело шло очень медленно.

Кукование часов вызывало полное недоумение заглядывающих в окна нашей баржи красноклювых лебедей.

Несмотря на ревность, мое восхищение Камиллой не уменьшалось. Особенно запомнилось, как однажды во время прогулки на плоскодонке-панте (Кристофер научил меня отлично управляться с шестом!) Камилла рассказала мне, что в пять лет, сразу после смерти ее матери от рака, отец отправил ее в интернат в Женеве.

— Я была счастлива в «Эколь Леруа»! Я почти совершенно забыла английский. Ах, как мы выслеживали призраков на огромном чердаке, а замок «Эколь» был точно как из романа о привидениях! Какие елки на Рождество! Какие ледяные замки мы строили у Женевского озера, как соревновались на коньках с мадемуазель Роша и фройлейн Рёк. Фройлейн Рёк была из Вены и учила нас восхитительным вальсам! Катишься по льду, а в голове звучат «Сказки Венского леса»: татататата-та-та, та-та! Ты каталась когда-нибудь на коньках?

— Нет.

— Набираешь скорость — и словно летишь! И вот когда мне исполнилось тринадцать, отцу вдруг взбрела идея, что я должна учиться в Англии, потому что, видите ли, говорю как иностранка. Школа в Дорсете оказалась ужасной, хотя и стоила отцу целое состояние. Сущий ад. Постоянный холод. Жуткая еда. Спорт — орудие пытки. Девчонки — фурии. Надо мной издевались, смеялись над моим произношением…

Управляя пантой, я слишком сильно оттолкнулась от дна, и шест чуть не застрял в иле, но, неотрывно слушая Камиллу, все же сумела вовремя его вытащить (главное умение!), и плоскодонка плавно заскользила под зеленым каскадом ивовых ветвей.

— Я грассировала, как французы или немцы, поэтому мерзкие наставницы ставили меня перед классом и заставляли на каждом уроке по двадцать раз произносить «stirrups»[41]. Я дважды пыталась бежать, и один раз почти удачно. Меня настигли только на станции. Тогда я избила одну противную дрянь, которая особенно меня донимала, Фиону Кобурн-Смит, как сейчас помню.

Еще одно отталкивание веслом, и лодка оставила зеленые пряди ивы позади.

— Представляешь, меня исключили за драку. Отец вынужден был забрать меня оттуда.

Медленно плыли назад зеленые берега, где, поглощенная собой, перед мольбертом стояла высокая пожилая дама, в шляпе, светлом балахоне и босиком, воинственно нацелившись кистью на полотно, и студенты крепкими голыми ногами гоняли рыжий кожаный мяч на поляне перед колледжем Клэр.

В слепящих бликах солнца мы с Камиллой поменялись ролями под Математическим мостом. Камилла перешла на корму, взяла шест, и лодка заскользила обратно. Она изображала гондольера и пела на всю реку «Сказки Венского леса» и какие-то французские песенки. Неплохо пела. Мое отношение к Камилле металось между ревностью и обожанием.

Считалось, что Камилла зарабатывает сама, но лекции и книги о рабочем движении доход Камилле приносили символический. Несмотря на это, она каждый выходной устраивала у себя потрясающие вечеринки, где мы здорово напивались и говорили обо всем без иносказаний — об атеизме, искусстве, о сексе. И о России. Мне казалось, мы — самые свободные люди в Англии.

— Содержание дочери-коммунистки — это небольшая компенсация, которую папа́ может заплатить за четыреста лет ограбления колоний британским империализмом, — говорила Камилла.

— Что делает тебя бенефициаром британского империализма, — парировал Кумар.

Камилла смеялась.

— Не бенефициаром, а экспроприатором. Вам не кажется, что родители и вообще старшее поколение — это гиря на ногах, которая не пускает нас в будущее. Это замшелое мировоззрение стариков, засевших в парламенте, голосующих за свои косные правила и законы. Извините, но начать нужно с того, что старики должны быть лишены избирательных прав и вообще всяких возможностей влияния на политику. Исполнилось сорок пять — и все, запретить old fogies[42] всякие публичные высказывания.

— Что для тебя может случиться скорее, чем мы думаем, потому что тайну года своего рождения ты хранишь сильнее, чем свое членство в компартии Британии, — дразнил ее Эллиот.

В одной руке Камилла держала всегдашний бокал, другой рукой крутила ручку патефона, и над водой плыли то звуки танго и фокстрота, то бас Шаляпина.

Она где-то раздобыла себе питомца — большого серого жако, которого прозвала «Троцкий», и оставляла попугая с нами, когда уезжала в Лондон.

— Посмотрите, посмотрите на его профиль! Настоящий Троцкий, ну разве не похож? — хохотал Эллиот, роняя кусочек лосося на итонский галстук, весь в пятнах (он вообще не отличался опрятностью), что, по словам Кумара, приводило в отчаяние горничных его родителей — конезаводчиков из Питерборо.

Я, ко всеобщему восторгу, довольно легко научила попугая говорить по-русски «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Сложнее было научить тому же Кристофера, Камиллу, Кумара и Эллиота. Как мы хохотали!

Потом, уже глубокой ночью, отогнав сварливо бухтящую баржу