За развилкой — дорога - Вакиф Нуруллович Нуруллин

Но все же когда вернулись домой, он вытащил из альбома матери мою фотокарточку и долго ее разглядывал, сравнивая того, военных лет бравого старшего сержанта с орденами Славы на груди со мной нынешним… И снова обратился к Фахрутдину-абый:

— Дедушка, ну скажи: папа или нет?

— Папа, папа, сыночек! Не бойся ты его, обними-ка крепче, он так соскучился по тебе!

И только после этого сын, осмелев, забрался ко мне на колени.

— Ты больше никуда не уедешь, папа? Ты насовсем приехал? — спросил он, когда я, счастливый от безумной радости, целовал его, прижимая к груди.

— Придется уехать, — отвечал я. — Но мы уедем, сынок, вместе, и маму и тебя увезу я с собой в деревню. Хорошо у нас там! Речка, лес, а в лесу ягод видимо-невидимо! Я тебе хочу еще гармонь купить, как приедем… хочешь?

— А дедушку разве мы не возьмем с собой? — спросил он удивленно.

— Если захочет — возьмем!

— Дедуля, ты ведь поедешь с нами? Поедем с папой, дед! — соскочив с моих колен, Ирек подбежал к Фахрутдину-абый, стал теребить его за рукав.

— Да я бы с удовольствием поехал с вами, сыночек, — скрывая улыбку, отозвался старик, — только вот дома никого не останется, а ведь у нас есть кошка, у кошки скоро будут котята… что она будет делать без меня, кто ее накормит, кто дверь откроет, выпустит погулять? И квартиру не бросишь!

— Да-да, у нас ведь кошка есть, и квартиру не бросишь… Нет, нет, я тоже не могу ехать в деревню! А гармошку можно прислать и посылкой, — быстро заговорил Ирек, обращаясь ко мне; но тут легонько постучали в дверь, и сын бросился в прихожую с радостным возгласом: — Ура! Мама! — И, не дождавшись, пока откроется дверь, закричал: — Мама, мамочка, к нам папа приехал!

* * *

Я был ни жив ни мертв, когда вошла Сакина.

И у меня не хватало смелости сказать ей что-нибудь, и она, видимо, не хотела первой заговорить со мной.

Стоял истуканом, смотрел…

Как похорошела она и помолодела словно бы… Как к лицу ей эта городская одежда! Она в черных лакированных туфлях на высоких каблуках, в скромном, но очень элегантном голубом костюме. Синее, голубое всегда ей шло… Волосы коротко подстрижены и красиво уложены…

Из неловкого состояния вывел нас Ирек.

— Ты что, мама, не узнаешь папу? — звонким голоском воскликнул он. — Это же правда он, наш папа! Я тоже сначала не узнал, а потом узнал! Папа, почему ты не здороваешься с мамочкой?!

Я шагнул к Сакине и с опаской — вдруг не даст своей — протянул ей руку:

— Здравствуй, Сакина. Давай уж поздороваемся…

Она подняла на меня глаза. Не только печаль увидел я в них — и тоску, и обиду, и что-то другое еще, пока непонятное мне…

— Хорошо, поздороваемся, — ответила она и протянула мне руку. Сколько времени прошло с тех пор, когда я ощущал тепло этой руки, такой милой и родной мне! От волнения не смог я больше ни слова вымолвить и, чувствуя, что вот-вот набегут непрошеные слезы, которые нельзя показать Иреку и особенно Сакине, быстро вышел в другую комнату.

— Постой-ка, энэкэш, я сам попробую сначала переговорить с Сакиной, — успокаивающе положив руку на мое плечо, проговорил Фахрутдин-абый и направился к Сакине; услышал я его слова, обращенные к Иреку:

— Иди, сынок, побудь пока с папой, поиграй с ним в свою замечательную самоходную машину!

Десять — пятнадцать минут, во время которых был я словно на раскаленных углях, беседовали они за закрытой дверью, и Фахрутдин-абый вернулся ко мне. Он был задумчив и хмурился.

— Ну как? — спросил я с нетерпеньем.

— Большая обида у нее на душе, браток. Такой лед не сразу растопишь… Но ты не отступай! Откройся весь, повинись. Должна понять… — Он взял Ирека за руку и повел на улицу, приговаривая: — Пошли-ка, сынок, с тобой в магазин. Папа ведь с дальней дороги, проголодался, принесем чего-нибудь вкусного к обеду…

Придерживая рукой сердце, готовое, казалось, выскочить из груди, глотнув воздуха, как рыба, выброшенная на берег, пошел я в комнату к Сакине… Она сидела на диване и смотрела вниз, в одну точку, обхватив щеки руками. На звук моих шагов головы не подняла.

Как хотелось мне обнять Сакину, уткнуться своим горящим лицом в ее ладони и поднять ее на руки, закружить, целуя, говоря какие-то самые нежные, самые сокровенные слова… Как когда-то в юности, до войны… Но не посмел. Не посмел даже робко погладить Сакину по волосам. Боялся обидеть или рассердить. В то же время нельзя было стоять вот так, в молчании…

И я, не узнавая собственного голоса, сказал:

— Дай мне пощечину, Сакина, дай мне пощечину за все мои глупости, что я натворил, за то, что стал причиной твоих и своих страданий! Как я был слеп тогда, как мог поверить?! Усомнившись в тебе, я прежде всего жестоко наказал этим самым себя. Я жил без радости, жил, как больной… Теперь выяснилась вся правда. У тебя совесть чиста. А я всю жизнь буду раскаиваться. Я очень виноват перед тобой и ребенком! Прости!

Сакина сидела как каменная.

— Ответь мне, сможешь ли простить… хотя бы ради нашего сына! Какой у нас с тобой сын!..

Она молчала.

— Я приехал за вами. Сам себе не могу простить, никогда не прощу, что так обидел тебя… Знаешь, что Радиф мне сказал? «От злости на Сакину и от зависти к тебе оклеветал я» — вот что он сказал! И старика Хафиза он подкупил… Ну ответь же мне хоть что-нибудь, Сакина!

Она долго смотрела на меня затуманенными слезой глазами, потом с грустной усмешкой произнесла:

— Выходит, Радиф сказал, и ты, как всегда, тут же поверил ему и, обрадовавшись, приехал сюда? А вдруг завтра Радиф возьмет свои слова обратно? Или кто-нибудь другой опять наклевещет на меня? Про жену председателя любят посплетничать… А я разве не убеждала тебя тогда, что все это ложь, Ульфат? Что злые люди просто хотят рассорить нас… Ты верил им — не мне!

— Сакина, это урок до могилы! Но не поздно же заново начать нашу жизнь… Мы еще молоды с тобой! Нам нужно вместе вырастить, довести до дела сына. Столько намучились — куда