Любовь моя Ана - Софья Асташова

В стационаре я чувствовала себя целостной, а дома – расколотой. Начинала что-то делать и бросала. Растягивалась на полу, когда уставала. Надо было как-то встряхнуться, может быть, сделать зарядку, выйти на прогулку, написать старым знакомым, с которыми давно не было связи. Но меня хватало только на то, чтобы поменять постель и запустить стиральную машину. Я радовалась, что у меня свежее постельное бельё.

Мне меняли лекарства и дозировки, а я не чувствовала никакой разницы. Но, наверное, препараты всё-таки делали свою химическую работу у меня в голове – каждое утро я просыпалась, чистила зубы и была в состоянии проделать долгий путь до клиники. Не помышляла о том, чтобы броситься под поезд метро. Может быть, это значит, что они работают хорошо – мягко, незаметно улучшают моё самочувствие, но я не чувствую ничего и с завистью слушаю, когда девочки в стационаре говорят о таблетках с придыханием, шёпотом делятся секретами, как скопили какое-то количество, а потом выпили разом и – улетели. Улетели. Улетели, чтобы избежать срыва или чтобы пережить срыв, а я срывалась, и даже таблетки мне не помогали.

Предчувствие трагедии царило в воздухе, когда я возвращалась из стационара домой. Я предчувствовала срыв. Срывы стали моими постоянными спутниками. После я наматывала круги по району. Тот или иной прохожий смотрел на меня так, будто всё обо мне знает. Эти неудачи парализуют волю. Они убивают. Убивают. Убивают. Я больше не знаю, к чему иду или как это назвать. Для этих чувств уже нет слов.

У моих страданий был выход. Поднять с земли пустую бутылку из-под пива, сделать из неё «розочку» и полоснуть себя по руке. Потом ничего. Вместо этого я разрыдалась. Эмоции разрывали меня – я шла по улице и захлёбывалась слезами не иначе как городская сумасшедшая.

Умудрилась рассказать об этом психологу, и мы заключили антисуицидальный контракт. Там было написано: «Я выбираю жизнь. Я встаю на путь здоровья». Снова и снова мне давали ещё один шанс.

Рецидив

Я приехала на полчаса раньше. К психиатру я всегда приезжаю раньше назначенного времени. Обычно к моему врачу стоит очередь, но сегодня коридор пуст. Группы уже закончились, девочки ушли домой. В шкафу против обыкновения были свободные вешалки. Я повесила пальто, выключила звук на телефоне, втянула живот, заправила волосы за уши. Я волновалась. Всю неделю перед сном я готовила речь, но все ладно сложенные слова наутро вылетали из головы. Как начать?

– Знаете, доктор, у меня всё плохо.

– Знаете, доктор, мне стало хуже.

– Знаете, доктор, у меня откат.

Что прозвучит убедительнее? Только я сама не совсем понимаю, в чём хочу его убедить. Чтобы он выписал мне ещё каких-нибудь таблеток? Увеличил дозу флуоксетина? Пожалел?

– Знаете, доктор, мне ничего не хочется.

Эта фраза выразительная, объёмная, но произнести её язык не поворачивается – боюсь, доктор подумает, что я просто ленивая. Интересно, сколько раз за день он слышит фразу: «Мне ничего не хочется»? Наверное, так часто, что она для него стала обыденной.

Я люблю этого доктора. Он очень молодой и высокий. У него аккуратная чёрная борода, которую хочется потрогать. Я считаю его великолепным, я думаю о нём как о человеке, лишённом недостатков. Тихонько стучусь и заглядываю в кабинет. Там что-то происходит. Рядом с доктором сидит пациент – мальчик. Он плачет. Меня просят подождать.

Я возвращаюсь на диван напротив кабинета. Жду, не доставая телефон, ни на что не отвлекаясь. Просто жду, сложив руки на коленях. Прекрасно провожу время. В отделение заходит девушка. Она тоже заглядывает в кабинет и садится рядом со мной. Я сравниваю себя с ней – пытаюсь разглядеть, кто из нас болен серьёзнее? Кто больше нуждается в помощи? Я выигрываю в этом соревновании – несмотря на то, что у неё на футболке написано The total pizdets, в её глазах не отразилось ни капли растерянности. Или тоски. Ни следа грусти.

Доктор выходит из кабинета.

– Сонь, я приму тебя после.

Обращается к ней:

– А ты почему опаздываешь? Пойдём.

Девушка пила йогурт и не сразу сообразила, что он говорит ей. Она подхватила свои вещи, стукнув меня рюкзаком по плечу, и пошла за доктором. Над её губой остался белый след от йогурта.

Я всегда удивлялась девочкам, которые приносили еду в клинику. Это было не запрещено, даже наоборот, но я так не могла. Мне было стыдно есть что-то своё на виду у других людей.

Я смотрю на часы. Уже пять минут, как подошло моё время. Я нервничаю так, будто куда-то опаздываю. Почему она там так долго? Она же не такая больная, как я. Встаю и топчусь у двери, как будто так доктор освободится быстрее. Наконец девушка, постукивая себя по бедру бутылкой из-под йогурта, выходит. Я захожу и сажусь на ещё тёплый стул. Баночка «Ред булла» на столе у врача настойчиво привлекает моё внимание. Я улыбаюсь, когда вижу её – это так нормально, так просто для здорового человека, но так невероятно сложно для меня.

– Взвешиваться надо? – задаёт вопрос медсестра.

– Да, – отвечает доктор.

Она подходит к весам с картонкой, чтобы я не увидела цифры на экране, но этого и не требуется – я сама зажмуриваюсь, чтобы не смотреть на эти страшные цифры. После этой процедуры доктор поднимает на меня глаза и спрашивает:

– Ну как дела?

– Мне стало хуже.

– Что случилось?

Я громко вздыхаю, набираю в грудь побольше воздуха, но очень тихо говорю:

– Эмоциональное состояние… сниженное.

– Так, в чём это выражается?

Я наклоняюсь к нему и ещё тише говорю:

– На прошлой консультации с психологом мы подписали контракт…

– Были суицидальные мысли?

– Да.

– Получается с ними справляться?

– Да.

– Хорошо. А с едой как?

– С едой… примерно так же, как было. Ем одно и то же. Несколько продуктов.

После стационара я вернулась на свою такую знакомую монодиету.

– Ты понимаешь, что ты в ограничениях? – спрашивает доктор.

– Да. То есть нет. Если бы. Если бы это были ограничения, было бы проще. Но я не ограничиваю себя – мне просто не хочется есть. У меня нет аппетита. Я заставляю себя есть.

Он спросил, потребляю ли я животные жиры в достаточном количестве. Я сказала, что ем творог. Вот, наверное, он посмеялся про себя.

– Мне третью ночь подряд снится, что я прихожу на четвёртый этаж с чемоданом, плачу, прошу, чтобы меня взяли обратно, но меня не принимают.

– На четвёртый этаж – это куда? В стационар? –