Любовь моя Ана - Софья Асташова

– Да, – отвечаю я.

– Ты понимаешь, что это значит? – спрашивает доктор.

Я киваю.

– Ты сейчас в болезни. Всё как по учебнику. Это не ремиссия. У тебя рецидив.

– Да. – Я радостно с ним соглашаюсь и улыбаюсь, словно горжусь каким-то большим достижением.

– Ты хочешь в стационар?

Моя первая мысль – да, я хочу в стационар. Вторая – я не могу, у меня блог, у меня книга, у меня учёба, экзамены на носу. Вижу, как все тщательно продуманные планы буквально растворяются в воздухе.

– Хочу, – отвечаю я, – но сейчас не могу, у меня здесь много дел.

– Ты понимаешь, что ты сравниваешь?

Я не понимаю, о чём он, и переспрашиваю.

– Ну, что ты сравниваешь. Своё физическое и психическое здоровье и какие-то внешние дела.

– Понимаю.

– Что будем делать?

– Не знаю.

– Совсем не знаешь?

– Совсем.

– Я соберу медкомиссию на совместный осмотр. – Он что-то пишет в моей карте. – Рецепты у тебя есть?

– Нет. Закончились.

Он берёт из стопки на столе два бланка и заполняет рецепты. У него не типичный для врача почерк – аккуратный и понятный.

Я пытаюсь скрыть захлестнувшие меня радость и возбуждение, поэтому робко беру рецепты и медленно выхожу из кабинета, пятясь, чтобы не повернуться к доктору спиной.

Медкомиссию назначили через две недели. Я уже представляла, как прихожу на работу и говорю эти заветные слова: «У меня рецидив. Мне надо снова лечь в стационар».

Там, в кабинете, со мной что-то произошло. Это было, с одной стороны, такое знакомое чувство, с другой – новое. Одной фразой «У тебя рецидив» он выбил землю у меня из-под ног, я мгновенно сбросила все набранные в стационаре килограммы и воспарила. Это слова, которые я хотела услышать больше всего. Он вернул мне мою идентичность. Моя жизнь никак не изменилась от его слов, но изменилось всё. Я вспомнила, кто я. Анорексичка.

Да, я хочу в стационар. Я не преувеличиваю, когда говорю, что клиника стала мне домом. Центром моего мира. Центром Вселенной. Но осознала я это только тогда, когда перед глазами забрезжила возможность оказаться там во второй раз. Когда тебя понимают, ты начинаешь бояться, что больше тебя никто и никогда не поймёт. Нигде больше меня так не понимали, как в стационаре. Я хочу, чтобы меня признали больной. Я хочу знать, что я – тяжёлый случай, что мой внутренний анорексик самый стойкий. Я хочу написать об этом в книге. Хочу, чтобы все знали.

Ана щедра – Ана даёт второй, и третий, и четвёртый шансы. Ана никогда меня не оставит. И пусть я не вижу своих костей, но воодушевлена так, как давно не была. Я будто заново родилась. В этот раз я всё сделаю правильно – я не буду есть в стационаре. Всё, довольно, уже наелась. Вдоволь наелась. Внутреннее чувство подсказывало, что и те крохотные зачатки аппетита, которые иногда появлялись, вскоре исчезнут.

Я прикидываю – у меня есть две недели до медкомиссии. Две недели, чтобы похудеть. Похудеть, чтобы у них не осталось сомнений о моём состоянии. Я буду бороться за свою пустоту и своё место в стационаре.

Я не хотела, чтобы этот день заканчивался, хотела сохранить крылатое чувство надежды. Я не могла получить весь мир, но теперь весь мир снова был сосредоточен во мне. Я вернула свой мир обратно.

Я пришла домой, легла на кровать, вытянулась. Погасила свет. Сладкое тянущее чувство разлилось по телу. Я тихо кайфовала так, будто уже сбросила тринадцать килограммов, которые набрала с момента обращения в клинику. Я кайфовала, потому что мне больше не надо притворяться здоровой. Мне было так неудобно в этом теле – я носила его, как костюм. Я хотела выйти из него.

Нашла старые фотографии, где я худая, и смотрела на них, утратив чувство времени. Я так скучала, я так скучала! Я наконец принадлежала миру, снова обрела в нём своё место. Я стёрла пыль с весов и поцеловала их блестящую спинку. Завтра, дорогие мои. Завтра.

Утреннее солнце робко блеснуло сквозь шторы и скрылось за облаками. В доме было тихо. Я одевалась и ступала босыми ногами по холодному полу так уверенно, как давно себя не чувствовала. Я была всё так же окрылена этим новым, но знакомым чувством. Я будто поняла, что всё это время Ана была со мной.

Решаю не завтракать. Ана говорит, что так будет лучше. Это решение даётся лёгко. Нет, не потому, что я обрела уверенность загреметь в стационар во второй раз, но потому, что не хочу есть. Наливаю себе второй, а потом и третий стакан воды. Пью, пока в меня влезает, пока тонкая струйка не начинает течь по подбородку, по шее вниз, под футболку. Пока не начнет тошнить. Много лет я не могла смотреть на пустую воду без ощущения тошноты. Да и сейчас пью с закрытыми глазами.

Я сбилась со счёта, на какой круг вступаю. Четвёртый, пятый? Не забочусь о том, сколько их будет. Их будет ещё, я знаю. Я хочу рассказать об этом всему миру, но могу только маме.

– Почему рецидив? – спрашивает она по телефону.

– Рецидив, потому что я и не была в ремиссии.

– Да, – она сразу отвечает.

Нам обеим становится легче, когда мы признаём это. Мне точно становится легче оттого, что она соглашается со мной.

– Я хочу обратно. Я отказалась от мечты, но не получила ничего взамен.

– Нет, ты получила. Посмотри, ты написала книгу.

– Я смогла написать книгу только потому, что была в болезни. Голод поднимал меня в четыре часа утра, я вскакивала и писала. Болезнь давала мне сконцентрироваться на чём-то одном, упереться. Не хотеть ничего больше. Я знаю, что, если бы я была здорова, я бы не написала книгу.

Она пытается подобрать опровергающие аргументы, но я её опережаю:

– Нет ничего интересного в вашей здоровой жизни. Нет ничего интересного в вашей здоровой жизни.

Буря в стакане воды

Планы рушатся, ожидания не оправдываются. Каждый раз обещаешь себе, что это последний. Дальше будешь работать над собой – останавливаться и спрашивать, что я могу сделать сейчас, чтобы не срываться? Почему я не сделала это сегодня? Потому что очень хотела сладкого и у меня не было времени, чтобы остановиться и подумать. Ем сладкое и жду, когда мой мозг наконец начнёт работать, но, наверное, он только дурманится от сахара. Чем больше ешь, тем больше хочется. Успокаиваю себя тем, что ходила на спорт и