Любовь моя Ана - Софья Асташова

– Я заберу весь пакет, – сказал он и решительно забрал пакет, сложил в него продукты.

– Там мои кроссовки…

– Я вообще могу сейчас ментов вызвать, заберут тебя. – Он вдруг стал злым.

– Хорошо, забирайте.

– Я мог бы ментов вызвать, тебя бы сразу отвезли, – повторяет он.

Всё в нём было равно непроницаемо.

Вся жизнь промелькнула у меня перед глазами. Он что-то ещё говорил, но я не разобрала. Я не понимала, почему всё ещё стою там. Я ведь могу убежать.

– Я пойду?

– Иди.

Он пошёл в сторону магазина и уже у дверей обернулся и бросил:

– За кроссовками завтра заходи.

Я уже летела в другую сторону, ноги, казалось, не касаются земли. Что я буду завтра есть? В чём пойду на спорт? Это мои единственные кроссовки.

Придя домой, я завыла. Слёзы прочерчивали чёрные полосы по лицу, падали на пол. Я, не включая свет, упала на кровать и продолжала рыдать всю ночь. Пока не рассвело, я думала о смерти. Пусть утро никогда не засияет, пусть я и вся эта спальня, и её обстановка навсегда исчезнут.

Стыд мучил на следующий день, и на следующий после следующего. Стыд запустил механизм жалости и отвращения к себе. А там, где отвращение, там срыв, который не заставил долго себя ждать.

Медкомиссия

Весна касается верхушек деревьев. Раз в неделю я езжу в клинику. Пересаживаюсь с метро на автобус, проезжаю три остановки. Перехожу две пары трамвайных путей, посмотрев попеременно налево и направо, поднимаюсь в горку по подъездной дороге. Я то иду меланхоличной поступью, ощущая гравитацию, то бросаюсь бежать, как бегут, спасаясь от смертельной угрозы, будто земля горит под ногами.

Психолог встречает меня с чашкой дымящегося чёрного кофе. Она ставит её на низенький квадратный столик, который стоит в каждой консультативной, но за всё время нашего разговора не притрагивается к нему. Кофе остывает.

– Мне кажется, в прошлые разы у вас были сложности с принятием мысли, что в анорексии вам уже не будет хорошо. Очень подходит метафора с медовым месяцем. Медовый месяц с болезнью закончился. Вам нужно смириться с тем, что он больше не повторится, – говорит она.

Она права. Я знаю, что она права, но всё равно держусь за мысль, что в болезни я была счастлива.

– Ценность анорексии как таковой стоит у вас очень высоко.

Обжигающие слёзы наворачиваются на глаза каждый раз, когда я слышу слово «анорексия». Она протягивает мне коробку с бумажными салфетками.

– Вы пребываете в иллюзии, что медовый месяц с болезнью может повториться, но постепенно месяц укорачивается до недели, потом до нескольких дней, потом до нескольких часов, а потом появляются суицидальные мысли. Помните?

Я молча киваю. Помню, конечно, про наш контракт. Случилось это несколько недель назад, а кажется, что только вчера. Стыд привязался, как лёгкая простуда, и никак не хотел отпускать.

– Я же сравниваю то время в болезни и сейчас. Тогда я испытывала кайф от голода, а сейчас меня больше ничего не радует. Даже близко ничего похожего.

– Если бы вам было по-прежнему хорошо в болезни, вы бы не пошли лечиться.

– В этом и состоит суть болезни, – говорю я, – полная амбивалентность. Мне одновременно и плохо и хорошо, я одновременно хочу есть и не хочу, хочу жить и не хочу жить.

– Вы просто не знаете, что может доставить вам радость. Давайте пробовать. Что теоретически могло бы доставить вам радость?

Я отвечаю не задумываясь:

– Ничего.

– Что до анорексии доставляло вам радость?

– Любовь.

– Хорошо. Значит, у вас есть потребность в отношениях.

– Но это так сложно, – завываю я.

– Вы не знаете, вы ещё не пробовали. Может быть, будет легко?

Я лишь недоверчиво покачиваю головой.

– Записывайте домашнее задание. Первое…

В ход пошла когнитивно-поведенческая терапия. Я должна составить список мест, где я могла бы познакомиться с новыми людьми. Затем каждую неделю совершать осторожные вылазки.

Первым пунктом в моём списке настоящего интроверта значились приложения для онлайн-знакомств. Я установила «Тиндер». Просто чтобы был.

Приложение скачивается за минуту, но потом требует больших временных вложений. Я боялась, что это займёт слишком много времени. Нужно притвориться, живя в двадцать первом веке, что ты всерьёз рассчитываешь встретить свою любовь в интернете, пройти через череду неудач и ошибок, прежде чем тебе повезёт, если повезёт.

Сегодня я могу только восхищаться чутьём этой проницательной женщины. Дело в том, что она оказалась права.

– Я кое-кого встретила, – говорю я на консультации спустя пару недель.

Консультативная комната залита солнечным светом, а мои глаза сияют, как окна отеля «Ритц Карлтон».

– Это значит, что вы успешно справились с домашним заданием?

– Да.

– Ну рассказывайте, я заинтригована.

И я рассказываю.

– Он такой, как я мечтала, но… – делаю паузу, – я не уверена, что мне нужны отношения. Ана держит меня слишком крепко. Мне кажется, я должна выбрать между Аной и человеком. Я бы остановилась на Ане, но… вдруг он мой последний шанс?

– Даже я так не думаю, – психолог смеется. – Кто мы такие, чтобы решать за бога?

Теперь я заговорщически улыбаюсь:

– Может, и Нобелевская премия возможна?

– Может, и возможна, я не удивлюсь, если вы получите Нобелевскую премию.

Эта мысль неожиданно дарит мне секунду эйфории. Мы смеёмся. Шутка испаряет стыд, и мне уже не так неловко за свою самонадеянность.

* * *

Между прошлым посещением психиатра и медкомиссией, казалось, прошла целая жизнь. В копилочку ментальных расстройств добавилось ещё одно – я умудрилась влюбиться. Я хожу, и меня разрывает восторг. Это невозможно терпеть. Всё как в кино, только это не кино. Я сама себе завидую, когда думаю об этом.

На чёрной земле тут и там белел нестаявший снег. Последний снег, последнее дыхание зимы. Мне уже не было холодно, теперь меня бросало в жар. По телу струйками скатывался пот. К спине прилипал шерстяной свитер, кровь бежала по венам. Как будто поднялась температура, как будто я простудилась.

На медкомиссию я шла в невероятном возбуждении. Я ожидала, что врачи придут в восторг от нового поворота событий и отпустят меня с миром. Но я не Шумахер. Вместо рассказа о стремительно развивающейся истории любви я хвастаюсь тем, что на прошлой неделе у меня получилось съесть яблочко.

– Как давно ты в ограничениях? – спрашивает заведующий стационаром.

– То есть? – отвечаю я непонимающе.

– Ну сколько это продолжается – месяц, два, три?

Я, всегда говорившая врачам только правду, не знала, что сказать. Я молчу и оглядываюсь на своего психолога.

– Всегда, – отвечает она, и я облегчённо