Светлая любовь - Сабит Муканович Муканов

Грустный, измученный, я решил однажды посоветоваться с Калисой.

Предусмотрительная, хитрая Калиса, знающая хорошо, что делается в доме, нашла выход.

— В будущую пятницу, — затараторила она, — Мамбет и Каракыз уедут гостить к родственникам в дальний аул. Ты приезжай сюда ночью, когда все уже лягут спать. Коня стреножь подальше, в овраге, а сам подойди пешком. Моя черная собака узнает твои шаги. Я выйду на ее лай и в пущу в дом Молда-аги.

— А вдруг Батес разозлится. Скажет: зачем пришел без моего разрешения.

— Ты положись на меня, Буркут. Я и с ней договорюсь.

Я еще раз подивился хитрости Калисы и, обрадованный, спросил, чем же мне оплатить ее услуги.

— Пусть не терзается твое сердце, — заулыбалась она. — Это ты нетерпелив, а я могу подождать. Вот уедете вместе, тогда и меня одаришь…

— Одарю, Калиса! Требуй с меня, что хочешь…

— Не бойся, я тебя не разорю. Помнишь, ты мне дал пятьсот рублей. Они заполнили одну мою ладонь. Теперь дай на другую ладонь — и достаточно. Мне достаточно. Понял?

Калиса напирала на слово «мне». Я уже подумал, что на этом кончатся мои взятки. Но тут было что-то не так.

— Значит, тебе достаточно. А кому еще нужно? — спросил я напрямик.

— Кому? И ты до сих пор не догадываешься? Жуману! — Тон Калисы был серьезный. — Ты не считай, дорогой мой Буркут, пустяком тот случай. Он обиделся, разозлился. Говорят, убегающему волку и куцая собачка помешать может. Правда, ты не убегающий волк. Но ведь и тебе приходится робко прокрадываться в наш аул. Выберет он удобный случай и схватит тебя за руки. Опять пойдут разговоры, опять у тебя душа болеть будет. Слышал пословицу, — надоедает попрошайка, отрежь ему язык! Язык Жумана — твой враг. Лучше всего переманить его на свою сторону. Откупись! И он станет нашим.

Невольно я грубо выругал Жумана. Уж очень досадил он мне.

— А я-то считала тебя разумным джигитом! — рассердилась Калиса. — Смотри, не безумствуй! Споткнуться, когда делаешь доброе дело, — полбеды. Когда же споткнешься на плохом, можешь получить тяжелую рану. В кости проникнет боль. И не скоро пройдет. Впрочем, тебе виднее. Знаешь сам, как поступать. Я тебе только совет дружеский дала…

… До следующей пятницы было еще далеко. Я решил что-нибудь придумать, чтобы время прошло незаметно и чтобы я находился вблизи аула Батес. И выход нашелся. Отец уже не раз предлагал мне и Кайракбаю отправиться на охоту с ястребом. Он хотел отвлечь меня от грустных мыслей. Я не увлекался стрельбой и равнодушно относился к предложению отца. Но теперь воспользоваться им было как нельзя кстати. Кайракбай был в восторге от моей затеи. Радовался и отец. Он ничего не пожалел для меня: ни нарядной одежды, ни рыжего иноходца.

— Городской костюм будешь носить в городе, а здесь одевайся как богатый аульный джигит, — сказал отец и начал меня снаряжать.

Я надел сшитый здешним мастером вельветовый камзол, а поверх него — казахский чекмень из белой и легкой верблюжьей пряжи с подкладкой из полосатого шелка. Воротник и полы чекменя были оторочены мехом выдры. Искусный сапожник стачал для меня сапоги на высоких каблуках с изогнутыми носками. И еще достались мне в наследство от одного из дедов штаны тонкой кожи, удобные для седла. Отцовская неношеная шапка из шкурок, снятых с ног баранов, и рубашка шелкового полотна завершали охотничий наряд джигита.

Ну, а мой рыжий иноходец? Отец сам занялся его подготовкой.

— Вот смотри, Буркут, как в старину украшали лошадей батыры.

С этими словами он выстриг иноходцу челку и на ее месте укрепил пышный султан из перьев филина. Он вплел в хвост девичьи мониста и завил его конец. Плоское калмыцкое седло он смягчил пуховой подушкой, чтобы джигиту было удобнее. А чтобы седло не давило спину коня, положил на потник попону. Приладил подхвостник, чтобы седло не сползало к шее, и нагрудник, чтобы седло не соскальзывало с крупа.

— Должно быть, ты будешь в байге участвовать. Мало тогда одной подпруги. С ней обойдешься только при тихой езде.

И отец прикрепил седло двойной подпругой.

Я смотрел на него и удивился. Все это казалось настоящим священнодействием. Можно было подумать, что отец не лошадь готовит к охоте, а колдует.

Рыжий мой иноходец действительно напоминал теперь коня батыра. И на седле его и на сбруе поблескивало серебро.

— Все это снаряжение, — рассказывал мне отец, — заказала покойная бабушка, когда еще была невестой, для твоего деда Жаутика. Сорок овец заплатила она, помнится, мастеру. Очень любила она Жаутика. Когда дед умер, она спрятала седло и сбрую в сундук и никому не позволяла пользоваться ими. В беспокойные времена она побоялась хранить дома дорогие ее сердцу вещи и отдала их на хранение одному бедняку. Совсем недавно, в твое отсутствие, бедняк — он теперь в артели «Искра» — принес нам домой и седло и сбрую. Ты, Буркут, знаешь, как бабушка любила тебя. Но я впервые тебе говорю, что незадолго до своей смерти она просила все это снаряжение передать тебе, когда ты станешь джигитом.

Рассказ отца меня так растрогал, что я заплакал. И потом, вытирая слезы, спросил:

— И чем же ты отблагодарил, отец, бедняка из «Искры».

Он нехорошо усмехнулся:

— Бязи на подштанники с рубашкой ему дал и фунт чая в обертке. С него довольно…

Много злого захотелось мне высказать отцу, но слова застряли в горле: я был и обижен и благодарен отцу за богатый подарок.

Воображаю, какой пышный был вид у меня. Я стал, как картинка. Вот бы показаться перед Батес в таком наряде. Теперь мне в седле не хватало только ястреба. Но и ястреб нашелся. Словом, как поется в народной песне:

Я птицу ловчую

Держать в руке учусь.

Джигит без ястреба,

Как песенка без чувств.

Ястреб — небольшая, легкая птица. Ястреба можно носить на руке, не уставая. В старину богатые казахи прикрепляли к луке седла два кольца — одно для тяжелого беркута, другое — для легкого ястреба. В народной песне, где говорится об охоте, есть такие строки:

Зовут и степь и горы —

Охотиться пора!

Есть ястребу опора —