Скоро пойдет снег - Джессика Ау

помнила еще по университету. Тогда мне казалось, что это в лучшем случае наброски, акварельные или выполненные пастельными мелками работы. В памяти остались размытые воспоминания о горах, морском берегу, дорогах и озерах, но выполнены они были в манере сновидений. Я еще тогда удивилась: мне показалось, что художник работал пальцами вместо кисти, а потом опускал листы в воду, так что от изображения оставались только размытые пятна. Много позже я узнала, что художник прославился другими, намного более известными, картинами с танцовщицами или купальщицами. А еще я узнала, что свои картины он писал не только красками, но в сочетании с монотипией, литографией или гуашью, иногда оставляя проступающую сквозь краски бумажную фактуру, и это придавало его картинам удивительное очарование, словно автор видел сюжеты из окна мчащегося поезда[1]. Я позвала маму, хотела рассказать ей подробнее о манере этого художника, чтобы она не впала в ту же ошибку, которую сделала я в юности. Я нашла другие книги и показала ей несколько работ, восхищавших меня. Мне казалось, что они и ей должны понравиться. Среди репродукций были и скульптуры, и резьба по дереву и кости; они, по моим представлениям, передавали самую суть жизни, рождения, надежды или отчаяния. Я рассказывала маме о замыслах художника, об историческом контексте, наконец, об обстоятельствах создания той или иной работы. Но когда я спросила, не хочет ли она купить что-нибудь из этого, она довольно холодно заметила, что не видит в этом необходимости, да к тому же не знает, что выбрать. Я удивилась и попробовала объяснить, что выбрать можно что угодно, лишь бы оно нравилось. Мама подумала и указала на один из альбомов; причем мне показалось, что выбор ее был совершенно случаен. Она даже ни разу не потянулась к полкам, а имя автора выбранного альбома произнесла с вопросительной интонацией, будто не была уверена в правильности своего решения. В конце концов я выбрала для нее небольшой сборник по истории искусства одного английского исследователя. Женщина за прилавком была на вид моей ровесницей. Она довольно живо поинтересовалась, почему я выбрала именно эту книгу, а потом осторожно спросила, кто я и откуда. Я объяснила, что мы с мамой путешествуем по Японии, коротко ответив, откуда мы. Мы еще немного поговорили о том художнике, и она рассказала, что училась в Лондоне и уже успела побывать в Марокко и Бутане. Она пожелала нам всего наилучшего и вручила книгу в пакете, аккуратно перевязанном красной ленточкой. Я взяла ее и торжественно вручила маме. Выйдя из магазина, мы сели на поезд и отправились в один из центральных деловых районов города, в галерею, расположенную на предпоследнем этаже пятидесятичетырехэтажной башни. Здание из стали и стекла построили на холме, а его серо-зеленый зеркальный экстерьер, по замыслу архитектора, должен был напоминать самурайский доспех. Сверху открывался завораживающий вид на весь Токио. Отраженный в стекле, город не походил на себя. Иногда он казался лунным пейзажем, иногда, ловя отблески лиловых огней, становился будто припорошенным снегом.

В галерее обнаружилась небольшая очередь. Нас попросили снять обувь и подождать. Каждые двадцать минут группы по десять – двенадцать человек уходили куда-то в темноту и тишину. К нам подошла женщина-распорядитель, показала на планшете контуры комнаты, в которую нам предстояло войти, и объяснила, что внутри будет совсем темно, но можно придерживаться за стены и двигаться уверенно. Вдоль стен в комнате установлены скамейки, на них можно сидеть. Очередь дошла до нас, и мы двинулись вперед. Я ничего не видела, ни малейшего проблеска света, никаких контуров. Темнота странно подействовала на людей: все замолчали. Такую тишину выносить непросто, но в ней таилось предвкушение чего-то дальнейшего. Я подумала о сестре, она наверняка сейчас у себя в отделении. Рядом со мной два туриста-француза громко натужно рассмеялись. Они не выдержали испытания темнотой. В это время вдали проступил маленький оранжевый квадрат, совсем слабый, напоминающий самый ранний рассвет. Постепенно он становился все больше и ярче, но очень медленно, так что изменения едва можно было уловить. Поскольку это был единственный видимый участок пространства, мы во все глаза смотрели на него. Через некоторое время последовало разрешение встать и пойти вперед. Мои глаза все еще приспосабливались к новым ощущениям. Комната вдруг показалась наполненной густой синевой, словно наступил глубокий вечер, и я усомнилась в том, что вижу. Освещенный квадрат оказался на одном уровне с лицом. Подойдя ближе, я поняла, что свет исходит не от экрана или какого-то другого источника. В стене было прорезано идеально ровное квадратное отверстие! Раньше понять это было совершенно невозможно. А больше нам ничего не показали.

В кафе галереи мы нашли столик на двоих у окна, и я заказала два фотопирожных по мотивам выставки и две чашки зеленого чая. Я спросила маму, что она думает об инсталляции. В ее взгляде я уловила короткую панику, словно от нее ждали ответа на вопрос, который она не поняла. Я постаралась ее успокоить. Самое первое впечатление, как правило, оказывается самым верным, так что ей нечего стесняться, и она может честно ответить, что она думает. А еще я выразила надежду, что у нее еще остались силы и мы вполне можем посетить еще одну галерею, недалеко, всего в нескольких остановках отсюда.

Ну на самом-то деле галерея была немного подальше, но это было уже не важно. Мама устала. Поэтому я решила, что сегодня мы уже насмотрелись на разные диковины и с чистой совестью можем вернуться в отель отдыхать. Только вот маме об этом говорить не стала. Мой вопрос так и висел в воздухе, ощутимо давил на маму и требовал ответа. Через мгновение она кивнула, соглашаясь, и я собрала наши блюдечки.

Новая выставка содержала коллекцию картин Моне и других художников-импрессионистов. В помещении было тесновато, и освещение хотелось бы получше. Картины зачем-то поместили в довольно замысловатые рамы. Но каждая из них по-прежнему заключала в себе целый мир: портовые города, запечатленные в разное время дня, деревья, тропинки, сады, и все это купалось в море постоянно меняющегося света. Каждая показывала мир не таким, каким он был, а какую-то свою версию мира, каким он мог бы быть в мечтах, а ведь мечты всегда привлекательнее реальности. Я стояла с мамой перед одной из главных картин выставки и говорила, что я на самом деле чувствую, глядя на эту работу, и что мне удалось понять в отношении замысла художника.

Еще по пути сюда мама спросила,