Здравствуй, поле! - Николай Николаевич Новосёлов

Васька долго присматривался к проводам на столбах, что-то выспрашивал у взрослых, а потом объявил Матвею:

— Все! Сегодня полезу на столб, что около Витьки Пашнина. Свет будет нормальный.

— Убьет, — сказал Матвей.

— Не-е… — Приятель показал обмотанные изоляцией плоскогубцы. — Подцеплю одну фазу — и все. Я обдумал.

Сумерки еще не сгустились, когда они подошли к избе, где жил одноклассник Витька. Васька обвил вокруг столба кусок проволоки, сделал петлю. Такой способ взбираться на столб давно был известен и проверен.

— Не лазил бы, — напоследок посоветовал Матвей.

— Подцеплю фазу с закрытыми глазами…

Наверху Васька долго присматривался к переплетеньям проводов, прежде чем осторожно подкрался к перемычке плоскогубцами. Победно проговорил:

— Полдела сделано!

Когда же вновь потянулся к проводам, раздался треск, и посыпался ливень искр. Матвей отскочил от столба. Васька съежился в комочек, а потом поспешно спустился, ни разу не взглянув вверх. Освободив ногу от проволоки, скомандовал:

— Тикаем!

До бугра бежали, как от погони. Там огляделись и увидели чудо: лампочка на столбе светилась ярчайшим голубоватым светом. Такой же свет лился из землянок.

— Давно бы так, — удовлетворенно сказал Васька.

В этот вечер они домой не спешили. Интересно было заглядывать в окна и наблюдать, как при ярком свете Феня-повариха о чем-то весело рассказывала Васькиной матери, как тетка Ольга перед зеркалом примеривала платок, улыбалась и даже подмигивала сама себе, а у Брызгиных играли в карты. Все щурились от непривычного света и не догадывались, что снаружи их видно лучше, чем днем.

Долго бы, упоенные успехом, слонялись друзья, но странное дело: очень скоро бугор погрузился во тьму.

— С непривычки рано полегли спать, — догадался Васька.

Ко сну Матвей собирался при свечке, но совсем не задумался над этим обстоятельством. Только утром узнал, что поблизости у всех перегорели лампочки. Около Васькиной землянки долго орал деревенский монтер: грозил отключить весь бугор. Бабы ласково уговаривали его и уговорили: отключил на две недели только Васькину землянку.

6

Деревня с этого краю кончается курятником тетки Ольги. За ним — поросшая полынью и коноплей яма. Кто-то сказывал, что это окоп. Еще с гражданской войны. В нем всегда сухо, безветренно, даже в холодную пору приятно пригреться на солнце. Интересно сидеть в окопе, тем более что Матвей рассказал Ваське о нем не одну историю. Матвей — выдумщик: герой этих историй, отец председателя колхоза дед Прохор, ничего подтвердить не мог, а только обругал Ваську за назойливые расспросы. Впрочем, характер у деда прескверный…

Ваське не надоедало разоблачать друга. Может быть, оттого что слушал с интересом, изредка с досадой (если бы была правда!) прерывал:

— Вр-решь!

Начинал Матвей неожиданно:

— Посмотри, Васька, на дорогу в Ильинку — вон там, где она в лес уходит.

— Ну.

— Стояли там три березы. Ста-арые. Две росли из одного корня, а третья — отдельно. Помнишь? Мы еще малыми были… Как раз в то время, когда у Брызгиных сено загорелось.

— Это помню.

— Тогда и стояли те березы. Одна у корня изогнулась, и на ней можно было сидеть. Возвращаются бабы с ягодами — обязательно там присядут отдохнуть. У второй самый большой сук в землю смотрел. Говорят, на нем когда-то цыган повесился. А у третьей… у третьей ничего особенного не было, только она чахла, и листья на ней были, как на прошлогоднем березовом венике… Теперь помнишь?

— Ну, помню, — с сомнением соглашался Васька.

— Ну вот. А где теперь они?

— Значит, срубили.

— Пеньки бы остались. Эх, ты… — Матвей таинственно шептал: — Теперь они растут у Пряхиной заимки.

— Вр-решь.

— Хочешь покажу? Сейчас!

Ваське хочется посмотреть, но заимка далеко. Матвей не настаивает.

— Ладно, потом покажу. Но это еще не диво… Чахла та отдельная березка потому, что днем и ночью видела сон. Один и тот же сон. Такой сон, что на белый свет ей смотреть не хотелось. И в этом была ее погибель. Не заметит, как солнышко взойдет, как дождик закрапает — дрыхнет!.. Ну, как Степанида Мануйлова. Только Степаниду мужик кормит, и она с жиру пухнет. А березка одна… Птицы целой стаей налетят, или ветер расходится, или роса холодом обдаст — ненадолго проснется. Оглянется кругом — нет, во сне лучше! А снилось ей вот что…

— И про сон знаешь… врун, — лениво говорит Васька. Он хочет правды.

— Я же говорю: хоть сейчас покажу те березы… А снилась ей поляна в лесу. По той поляне тихо бежит чистый ручеек, а, где разливается вширь, растет в нем одолень-трава. Кругом стоит стеной сосновый бор, под ним — муравушка. И стоит, будто она около ручья с подружками — высокая, стройная, вся в серьгах, а на коре — ни единого пятнышка. Подружки в сравнении с ней — старые уродины. И нравится ей смотреть свое отражение в ручье, потому что украшено оно кувшинками. И вот однажды те три березы оказались у Пряхиной заимки, место там, по всем приметам, как в том сне. Говорят, если в жизни есть одно-единственное желание, обязательно сбудется…

Приятель делает нетерпеливый жест.

— Заврался! А как попали с ней на заимку те две березы?

— Откуда я знаю? — отвечает Матвей. — Разве я все знаю? Могу и не рассказывать…

Васька был не таков, чтобы верить всем этим выдумкам, и однажды, когда они забрели на Пряхину заимку, спросил:

— Ну, где твои березы?

— Какие березы?

— Те три… про которые врал.

— А! — вспомнил Матвей. — Сейчас увидишь.

И действительно, стояли они у ручья: одна искривленная у корня, другая с обвисшим суком, а ствол третьей, необыкновенно белый и ровный, безжизненно торчал из воды. Сучья на нем прогнили и опали, да и ствол вот-вот мог рухнуть, и только кора, омытая дождями, сияя неестественной свежестью, укрывала тление.

Васька все-таки удивился, потому что сказал не сразу:

— Ты их здесь раньше заметил — вот и выдумал.

Матвей не спорил. Он видел, что береза уже погибла, и поведал конец своей выдумки:

— Совсем не рада была она, что сон сбылся, потому что привыкла дрыхнуть. Проснется на новом месте только под вечер, а белые кувшинки сразу же от нее под воду прячутся. И корни зябнут от студеной воды. Но главная беда ее была в том, что стало ей сниться прежнее место у ильинской дороги — поняла, что родней нет того места на свете. С тоски и зачахла…

От этих рассказов лес начинал Ваське казаться таинственным и жутковатым. И совсем деревенели от страха ноги, когда в лесной глухомани встречали они древнюю Полуяниху. Старуху и в деревне всегда хотелось обойти стороной, а в лесу