Парижанки - Мариус Габриэль

— Ты тоже анархист?

— Разумеется. Я пишу для ведущих анархических изданий. — Он достал из ящика газету и показал ей. — Мои статьи публикуются каждую неделю.

Оливия рассматривала газету, которая называлась Le Libertaire[6] и впечатляла крупными черными заголовками, плотными колонками текста и почти полным отсутствием иллюстраций. Она нашла имя Фабриса на второй странице, под длинной статьей, которая называлась «Война тиранам!».

— Но ты же не бросаешь бомбы? — уточнила Оливия.

— Я довольствуюсь силой пера. Бомба может избавить мир от одного тирана, а верное слово способно уничтожить сотни.

— Во всяком случае, в теории, — добавила Мари-Франс. Она смотрела на сына со странной смесью гордости, любви и грусти.

— Они все получат по заслугам. Гитлер, Муссолини, Франко…

— Не произноси их имена, — перебила его мать. — Ужасные люди.

— Ужасные или нет, им не сносить головы и не миновать возмездия.

Последние несколько месяцев в газетах и в беспокойных письмах из дома Оливия то и дело натыкалась на упоминания о возможной войне, но ее слишком занимали собственные дела, чтобы следить за политикой.

— Не хочу думать о страшном, — призналась она. — Неужели после прошлой войны кто-то еще хочет крови?

— Тираны ею подпитываются, — объявил Фабрис.

Мари-Франс накрыла рукой руку сына.

— По-моему, нам не помешает еще одна бутылка вина, дорогой.

— Конечно, матушка. — И он вышел.

Пока его не было, Мари-Франс повернулась к Оливии.

— Ты очень талантлива, — сказала она.

— Я учусь, хотя понемногу и очень медленно.

— Фабрис говорил, что тебе пришлось отказаться от уроков. Это правда?

— Мне больше нечем за них платить, — честно ответила Оливия. — Я не рассчитывала, что продавать свои работы будет так трудно. — Она вздохнула. — Дома у меня все получалось. Наверное, здесь просто выше конкуренция.

— Очень смелый поступок: приехать сюда, в совершенно незнакомый город в чужой стране, — мягко произнесла Мари-Франс.

— Это все благодаря маме. — Оливия улыбнулась. — Я с самого детства слушала ее рассказы о Париже. Она была тут в молодости. По ее словам, этот город полон волшебства, но на самом деле здесь нелегко живется.

Мудрые глаза Мари-Франс обратились к портрету над буфетом.

— В случае Фабриса во всем виноват его отец. Он наполнил голову мальчика возвышенными идеями. И Фабрис тоже избрал непростой жизненный путь. Маленьким сын чуть не умер от туберкулеза, а потом нашел свое призвание в политической борьбе. Да, сейчас у молодых непростая жизнь.

— Это точно.

— Нельзя сказать, что Фабрис хорошо зарабатывает своим пером, — продолжила Мари-Франс. — В Le Libertaire ему платят дару сотен франков, не больше. К счастью, у меня есть постоянная надежная работа. Он не говорил тебе, чем я занимаюсь?

— Нет.

— Я работаю экономкой в отеле «Ритц».

— Должно быть, тоже не самое простое занятие.

— Да, далеко не простое, но оно неплохо оплачивается. И если повезет, то к зарплате добавляются чаевые. К тому же иногда нам кое-что перепадает с кухни, и мы можем принести продукты домой. — Она вдруг замялась. — Послушай, Оливия, не хочу тебя обижать, но…

— О чем вы?

— Жизнь и нужда иногда толкают женщину на куда худшие способы заработка. А у нас дела идут неплохо, отель постоянно полон. И как раз сейчас нам нужна еще одна горничная.

— Горничная? Вы предлагаете мне попытать счастья?

— Я почти двадцать лет проработала в «Ритце». С моими рекомендациями тебя обязательно возьмут. К нам все время приходят девушки, но «Ритц» — особое место, и всех подряд туда не берут. — Она внимательно посмотрела на Оливию. — Правда, ты можешь счесть эту работу ниже своего достоинства.

— Что вы! Я помогала маме по дому сколько себя помню и работы не боюсь. Вот только у меня не останется времени для живописи. Возможно, в итоге придется отказаться от своей мечты, какой бы глупой она ни была.

— Или это будет не отказ, а лишь отсрочка, — мягко возразила Мари-Франс. — До той поры, пока снова не встанешь на ноги. Времени на искусство у тебя и в самом деле не останется, но ты хотя бы сможешь платить за комнату, покупать продукты и даже иногда баловать себя. Надеюсь, мои слова не кажутся тебе бестактными.

— Похоже, Фабрис успел обо мне рассказать, — грустно улыбнулась Оливия. — Нет, вы вовсе не бестактны. Напротив, очень добры.

— Подумай над моим предложением, и если оно покажется тебе интересным, приходи в «Ритц». Спросишь меня у служебного входа с рю Камбон.

Тут вошел Фабрис с вином, и разговор вернулся к прежним темам.

Когда после ужина около полуночи молодой человек провожал Оливию домой, она чувствовала приятную сонливость и сытость — давно позабытые ощущения. Теплый вечер наполнял ее счастьем и умиротворением.

— Мама не упоминала вакансию в «Ритце»? — деликатно спросил Фабрис.

— Упоминала, и спасибо, что представил меня матери голодающей бродяжкой.

— Надеюсь, тебя ее слова не задели?

— Разумеется, нет, глупенький. Очень мило со стороны Мари-Франс предложить мне помощь.

— Меня, впрочем, не радует, что она служит богатым лентяям, — мрачно добавил Фабрис. — Некоторые слишком горды, чтобы самостоятельно заправлять постель или стирать собственную одежду.

— Но раз уж Мари-Франс тебя кормит, ты находишь силы договориться со своими моральными принципами?

— Это мамино решение. Каждый человек имеет право сделать личный выбор и следовать ему. В этом и заключается суть анархизма.

— Судя по всему, очень удобная философия.

Лицо Фабриса застыло.

— Я благодарен матери за заботу. Но мне невыносимо видеть, как она становится жертвой эксплуатации и продает свой труд циничным капиталистам, пусть даже обеспечивая нам бесперебойный доступ к куриному рагу. — Фабрис бросил на Оливию странный взгляд. — Ты примешь ее предложение?

— Я подумаю. В любом случае лучше уж так, чем голодать.

— Рад, что мы будем видеться чаще.

— Неужели? Ты так в этом уверен? — поддразнила она.

— Абсолютно.

Они подошли к ее дому. Фабрис положил ей руки на плечи и по-свойски расцеловал в обе щеки. Почувствовав укол бороды, Оливия решила: если они действительно начнут встречаться чаще, ему придется расстаться с растительностью на лице. В тусклом свете фонарей перед домом мадам де ла Фей глаза Фабриса тепло поблескивали.

— Спокойной ночи, моя дорогая. Встретимся завтра?

— Слишком скоро. Пойдут разговоры.

— Тогда в пятницу?

— Только если принесешь сигарет. Американских сигарет.

— С тобой сложно договариваться.

— Я вообще сложная женщина.

По дороге в спящий дом Оливия обернулась через плечо и улыбнулась Фабрису.

Глава четвертая

Стоя спиной к задрапированным шелком окнам в своем постоянном номере «Ритца», Габриэль Шанель, известная миру как Коко, демонстрировала идеальные пропорции фигуры. На ней было платье с цветочным рисунком,