Суровые дни - Клыч Мамедович Кулиев

И вот уже три месяца Иван батрачит у Адна-сердара. Сердар с первого же дня решил подкупить его лаской: приказал бросить в кузнице новую кошму, дать Ивану посуду. Пообещал: если кузнец станет работать прилежно, самое позднее через год женит его на рабыне. Иван, скрывая свои истинные намерения, постарался ответить добром на добро и, засучив рукава, стал с увлечением работать. Но через несколько недель он сильно заболел и около месяца не прикасался к молотку. В последнее время у него под мышкой появилась какая-то болячка.

Он сидел в своем углу и перевязывал рану, когда вбежал Тархан. Весело подмигнув, юноша спросил:

— Иван, ты случаем не выпил все свое лекарство сам?

Притворно сердясь, Иван ответил:

— Теперь для тебя нет лекарства!

— Бе-е! Почему?

— Не знаешь, почему?

— Нет.

— Ты когда приехал из Астрабада?

— Прошлой ночью.

— Прошлой ночью!.. И до сих пор не нашел времени, чтобы выпить со мной пиалу чаю?

— Понятно, Иван-джан… Не сердись… Доставай свое лекарство — я тебе о многом должен рассказать.

На ногах Ивана позвякивали кандалы, только руки были свободны. Сердар несколько раз обещал: «Если будешь честно работать, я прикажу снять цепи и ты будешь ходить как все». Но не об этом думал Иван. У него была своя мечта: любым способом вернуться на родину, увидеть дорогие лица… Теперь он уже не был наивным парнем. Тяжелые годы неволи укрепили его дух, и будь у него сила, он, не колеблясь, насадил бы на копье по одному таких кровопийц, как купец Бабаджан или Адна-сердар. Но силы такой у него не было… И он уже слепо не полагался на удачу, как тогда, в Хиве, — свои замыслы глубоко прятал в сердце, не поверяя их даже таким беднякам, как сам.

Только от Тархана он не таился. Почти каждый вечер друзья сидели за чаем, повествуя друг другу о собственных невзгодах, а порой, отведав «лекарства» Ивана, сделанного из пшеничного сусла, тихо пели — каждый на своем языке.

Когда Тархан попробовал «лекарство» в первый раз, ему показалось, что он глотнул отраву: все тело заныло, из глаз полились слезы. Он долго отказывался пить, но наконец уступил настойчивым уговорам Ивана: «Выпей! От зубной боли нет лекарства лучше этого!» Зубная боль и правда утихла. Всю ночь Тархан крепко проспал. А на следующий день, едва забрезжил рассвет, снова прибежал к Ивану и выклянчил еще немного зелья. Постепенно оно ему понравилось, после выпивки поднимается настроение. Вот и сейчас он первым делом спросил о «лекарстве». Разве можно уехать, не попрощавшись с другом и не отведав в последний раз его чудесного снадобья! Кто знает, может они в самом деле видятся последний раз. Хотя сердца их бьются одинаково и одинаковы душевные порывы, но пути у них — разные. Тархан собирался направиться в Мары, Чарджоу, а Иван… Кто знает, где будет завтра Иван…

Взяв платок из рук Ивана, Тархан перевязал ему болячку и пошутил:

— Твоим «лекарством» покойника можно оживить, а ты все какую-то несчастную болезнь не прогонишь!

— Это, браток, не та болезнь, — вздохнул Иван. — Скажи, чем сердце можно вылечить?

— Э, Иван-джан, у кого сердце не болит! Я тоже не лучше тебя, такой же бродяга…

— Ты, Тархан, не бродяга, ты на родной земле живешь, а я…

— Какая разница? — перебил его Тархан. — Не все ли равно, где жить, если живешь, как собака?

— Разница, брат, большая… Знаешь, почему кукушка кричит, не переставая? Потому что гнезда своего нет, тяжела скитальческая жизнь. Одно дело — на родине горе мыкать, другое — на чужбине. У нас даже пословица есть такая: «Своя земля и в горести мила».

Пословицу Иван произнес по-русски и Тархан попросил:

— Скажи-ка по-нашему.

Иван раскрыл широкую ладонь с темными крапинками въевшегося металла и угольной пыли, протянул ее Тархану.

— Видишь? Так вот, когда человек попадает на чужбину, для него комочек родной земли, умещающийся на ладони, дороже всего на свете. Понял?

— Понял, — кивнул Тархан. — У нас говорят: «Каждому зайцу — свой холм»… Ну, не тяни, давай попробуем твое «лекарство». Как раз под настроение.

— Чего спешишь? — подмигнул Иван. — Опять что-нибудь задумал?

— Есть кое-что, Иван-джан… Но давай сначала выпьем, а потом я тебе о многом расскажу.

Ивану и самому хотелось затуманить голову и хоть на время забыть о своей жалкой участи. Он молча лег на бок и потянулся к стоящему поодаль кувшину. В горле Тархана звучно булькнуло.

Иван засмеялся, стукнул дном кувшина о пол.

— Вот тебе кувшин!

— Ай, маладнс, Иван-джан! — весело крикнул Тархан.

— Не маладис, а мо-ло-дец.

— Ладно, пусть будет так, как ты говоришь: молодис…

Тархан наклонил кувшин над пиалами, а Иван, взяв две головки лука, начал их очищать и подосадовал:

— Жирного бы супа сейчас!

Тархан поднял одну из пиал.

— Вах, Иван-джан, не раздражай мой желудок! Давай лучше выпьем… — и опрокинул пиалу в рот, В глазах его появились слезы, рот скривился.

— Эх, ты! — сказал Иван. — Разве так пьют? Смотри!

И он молодецки опорожнил свою пиалу.

Крепкий самогон быстро подействовал на Тархана: по телу разлилась приятная теплота, в голове зашумело, стало веселей на душе.

— Иван-джан, — сказал он, глядя на кувшин повлажневшими глазами, — ты как-нибудь выбери момент и угости «лекарством» сердара. Если это удастся, ты станешь совсем по-другому жить. Правду говорю! Ты знаешь мастера Андрея? Он дал Аннаберды-хану немного, когда у того то ли живот, то ли зубы болели. Теперь между ними волосинку не протащишь! Хан справил той, отдал мастеру рабыню и даже сказал: «Примешь мусульманство — выдам за тебя туркменку».

— Ну, и как?

— Мастер Андрей не согласился отказаться от своей веры…

Иван усмехнулся, потянулся к кувшину и попросил:

— Расскажи лучше, как в Астрабад съездил.

Тархан повторил свой вчерашний рассказ. Иван поинтересовался, не встречал ли он в Астрабаде русских невольников. Потом, выпив еще, вспомнил Оренбург, свою юность. Защемило сердце. Эх, жизнь треклятая!..

Он положил руку на плечо Тархана и тихо запел песню, которую слышал когда-то от старого ямщика;

Ах, талан ли мой, талан таков,

Или участь моя горькая;

На роду ли мне написано,

Что со младости до старости,

До седого бела волоса,

Во весь век мой горе мыкати,

Ах, до самой гробовой доски!

Дождь утих, хотя тучи по-прежнему облегали небо.

В своей кибитке Садап долго