Суровые дни - Клыч Мамедович Кулиев

Тархан нащупал в темноте наиболее толстый куст; собрав несколько ветвей вместе, с силой дернул, но ветви, хотя уже и лишенные листьев, но еще сохранившие в сердцевине своей силу летних соков, не поддались, выдержали. Тогда Тархан привязал к кусту Караджу, сорвал с него одежду и, оставив в чем мать родила, злорадно сказал:

— Твою шкуру я, так и быть уж, на тебе оставлю, но без этой — ночь просидишь!

Караджа стонал и мычал, умоляюще глядя на Тархана. Однако Тархан, затягивая покрепче узел веревки, только ворчал под нос:

— Стой спокойно, глупый сын скудоумного отца! Если околеешь до утра, считай, что расплатился и со мной, и с Анна-Коротышкой, и с остальными, кому ты подлость сделал… А жив останешься — благодари аллаха за непомерную доброту его!

Проскакав изрядное расстояние в направлении Куммет-Хауза, Тархан резко сменил направление, поворотив коня на север, к отрогам Соны-Дага. Лейла молчала, крепко ухватившись обеими руками за пояс Тархана. Ей было одновременно и тревожно от того, что Тархан давно не произносит ни слова, и радостно. Вот так бы и скакать с любимым всю жизнь!

— Ну, как? — спросил наконец Тархан.

Она только улыбнулась и крепче прижалась щекой к его широкой спине. Ей хотелось спросить, куда они едут, но она тут же подумала, что, вероятно, Тархан и сам не знает. Да и какое это в конце концов имеет значение. Они вместе — и этого достаточно.

— Теперь тревожиться нечего, — уверенно сказал Тархан, — никто не догонит! Хаджи-Говшан во-он где остался!..

Лейла, конечно, радовалась, что их побегу никто не помешал, однако вместо уверенности в том, что все самое трудное осталось позади, она испытывала неясное беспокойство. Почему? Кто знает. Может быть, привыкнув к своей тяжелой судьбе, она боялась поверить в неожиданное счастье. А возможно, тревожный осадок остался после того, как она увидела связанного человека, там у конюшни…

Чтобы успокоить Лейлу, а скорее всего, повинуясь естественному желанию вспомнить до малейших подробностей все, что предшествовало удаче, Тархан начал рассказывать обо всем, что произошло за сегодняшний день. А Лейла слушала, смотрела на полностью очистившееся от туч небо и думала: «Может быть, одна из этих ярких звездочек и есть звезда моего счастья? Может быть, она загорелась только сегодня и теперь освещает нам путь к удаче и радости?» Немного погодя мысли ее перескочили на другое, и она, вспомнив привязанного к кусту туранги Караджу, передернула плечами.

— Замерзла? — спросил Тархан. — Достать второй халат?

— Нет, — сказала Лейла, — я просто подумала: хорошо, что дождь перестал и потеплело…

— А-а-а… — догадался Тархан, — ты об этом недоумке, о Карадже? Да это, милая, такой пройдоха, что из блохи жир сумеет вытопить! Он, поди, уже отогревается в своей кибитке да придумывает, что бы такое половчее соврать Садап, чтоб о позоре своем не рассказывать! Уже утро скоро. Видишь вон ту яркую звезду справа? Ее утренней звездой называют. Раз она появилась на небе, значит, скоро рассвет. А мы, даст аллах, к этому времени до Атре-ка доберемся. Оттуда рукой подать до дуечи[82], сразу за Соны-Дагом их земли начинаются. А уж у них-то нас сам шайтан не найдет! У этих бедняг Адна-сердар тоже в печенках сидит — не дальше, как в позапрошлом году пытался завладеть их пастбищами, а сколько раз скот угонял — сосчитать трудно! Вот, наверно, радуются, если весть дошла, что его кизылбаши схватили!

— Мы у них не останемся? — спросила Лейла.

— Нет, — сказал Тархан, — это все-таки близко. Мы поедем в Ахал, а оттуда — в Мары. Ты когда-нибудь о Мары слыхала, Лейла-джан?

— Да…

— Вот это места так места! Я там один раз мальчишкой был, а до сих пор помню. Куда ни глянешь — сплошные сады. Прямо рай земной! Вот там мы с тобой обоснуемся и заживем как люди. Мы теперь — птицы вольные, будем летать по степи до тех пор, пока не найдем своего счастья, верно, Лейла-джан?

— Мне все равно, — тихо сказала Лейла. — Лишь бы ты был со мной…

Тархан намотал уздечку на луку седла, перекинул ногу, сел боком, обнял Лейлу за талию и начал жадно целовать ее. Она сначала отвечала на поцелуи, потом попыталась отстраниться, чувствуя, что руки Тархана становятся все более беспокойными и настойчивыми, а губы все более требовательными.

— Не нужно, Тархан-джан… Ехать быстрее надо!..

Но Тархан, кажется, уже потерял голову. Он все сильнее сжимал в объятиях Лейлу, не отрываясь от ее губ, рука его торопливо и неловко ласкала грудь женщины. И Лейла, поддаваясь одуряющему влиянию страсти, все больше сникала в его объятиях.

Трудно сказать, обо что это мог споткнуться гнедой на ровном, как стол, такыре, но он споткнулся, едва не упав на колени. Испуганно ойкнув, Лейла уцепилась за луку седла, а Тархан, не сумев удержаться в седле из-за своего неудобного положения, шлепнулся на землю.

Оправившись от короткого испуга, Лейла засмеялась:

— Говорила же тебе, что ехать надо!..

Тархан, держась за узду коня, смотрел на Лейлу еще не остывшими глазами.

— Может быть, отдохнем немного, Лейла-джан?

— Нет, — сказала Лейла решительно. — Скоро рассветет, надо подальше уехать от этих мест…

— Ну, коли так, держись, Лейла-джан! — с задорным сожалением крикнул Тархан, садясь в седло и опуская плеть на широкий круп коня. Гнедой закусил удила и рванулся вперед.

Рассвет не заставил себя долго ждать — небо на востоке начало бледнеть и розоветь, потянуло утренним холодком — острым и бодрящим. Покачиваясь в седле в такт размеренной рыси коня, Тархан мурлыкал какую-то песенку без слов. Первое возбуждение, вызванное побегом, улеглось, настроение было ровное и веселое. В противоположность Лейле он был твердо убежден, что самое тяжелое и страшное осталось далеко позади, что птица Хумай прочно села на его плечо. Разве сама природа не помогала беглецам? Поднявшаяся с вечера буря загнала всех по своим кибиткам, а когда подошло время беглецам садиться в седло, дождь прекратился, словно по чьему-то повелению. Вот и сейчас погода такая стоит, что скорее весну напоминает, чем осень: не холодно и дышится свободно, травы, умытые недавним дождем, посвежели так, словно для них наступает пора цветения, а не увядания. И вокруг Хаджи-Говшана тоже все зазеленело… Интересно, что там сейчас творится? Караджа, небось, не знает куда глаза девать от позора и попреков Садап, а она, растрепанная и злая, бегает из кибитки в кибитку, рвет на себе одежду, просит помощи. Кто