Молния в черемухе - Станислав Васильевич Мелешин

Все посмотрели на манометр. В белой закупоренной пробирке на верху котла воды было до середины. Семечка подошел к начальнику и, думая о том, что «начальству всегда виднее, на то оно и начальство, чтоб кричать», все-таки заметил:

— Давление, между прочим, в порядочке. Норматив! Можем даже повысить… Имеем право.

Семечка удивлялся, что начальник только придирается и что не назвал никого по имени и отчеству. И это было ему всего обиднее.

— Кто здесь старший?!

«Этого не знать! Конечно, Терентьевна!» — хотел было выпалить Семечка, но заметил, что Терентьевна молчит, и все молчат, будто при новом начальнике это уже не имеет никакого значения. Но все-таки все кивнули в сторону Терентьевны.

— Вы?! — он уважительно посмотрел на Терентьевну, прищурившись, задержал взгляд на седине волос, выбившихся из-под платка. — Почему не мужчина?

Все рассмеялись.

Он хотел сказать, почему старший не мужчина, но все поняли по-другому.

Ему стало неловко, и уже мягче он стал расспрашивать ее о том, какой у нее стаж работы и не пора ли ей на пенсию. Много в этих вопросах было жалеющего и уже не крикливого, и Терентьевна, вспомнив о письме сына Юрия, обиделась. Обиделась с гневом, отчаянно и решительно она выпрямилась и сказала этому человеку в лицо:

— Я, молодой человек, по своей воле работаю. Да! Это наш завод. Государственный и вы, не знаю вашего имени…

Терентьевна отвернулась. И всем стало заметно, как дрогнули ее плечи, как она наклонила голову, вздыхая потаенно… Ей хотелось плакать, но было стыдно. Рабочие загородили ее. А она говорила громко, но будто думая вслух:

— Родные мои люди. Я стара. Всю жизнь работала… И не устала… еще. И у меня есть сыновья.

Рыжов выкрикнул твердо и грубо:

— Мы Терентьевну в обиду не дадим! Ругайте всех!

Семечка сдвинул на затылок фуражку:

— А что насчет молока и картошки — нам сам директор разрешил!

Тягленко молчал, потому что Терентьевна в каком-то полузабытьи повторяла:

— У меня есть сыновья. Не знаю вашего имени…

— Моя фамилия Грабчак Сергей Дмитриевич.

Начальник по фамилии Грабчак как-то странно посмотрел на Терентьевну, на обступивших ее рабочих и, видя и слыша, что седая женщина плачет и все повторяет, что у нее есть сыновья, прошептал, будто извиняясь:

— Знаете… И у меня… была… дочь… вчера… Леночка.

Нахмурился. Щека его подергивалась. Лицо было чистое, белое, только глаза из синих, холодных, стали темными и до боли грустными.

Терентьевна обернулась:

— Как так?!

Грабчак ничего не ответил, только махнул рукой и отвернулся.

Всем вдруг стало неловко, будто они были виноваты не по работе, а в чем-то другом, большом и важном, что называют горем, неловко еще оттого, что они ничем не могут помочь этому человеку, который доверил и поведал им об этом. Они только поняли, что у него умерла дочь и теперь он совсем одинок. Наступило молчание.

Семечка рассматривал стены и окна. Он растерялся и хлопал непонимающе глазами, думая о том, как это могут люди вдруг ни с того ни с сего умереть, когда впереди жизнь и жизнь?!

По всей стене, там, где стояли рядом котлы, проходила глубокая черная трещина. Почему-то раньше он ее не замечал.

Рыжов тупо уставился в блестящую желтую точку на цементном полу. Сначала он подумал, что это белая пуговица, желтая от пламени, но подняв ее, ощутил металл и, рассмотрев, удивился: две копейки. Это было нелепо и глупо сейчас, и ему очень захотелось раскрыть все окна и двери.

Грабчак тяжело вздохнул и тихо вышел.

Все посмотрели ему вслед и, когда, жалобно скрипнув, закрылась дверь котельной, продолжали молчать.

— Вот приходил как начальник, а ушел как Сергей Дмитриевич. И жалко его, — сказал Рыжов и взял лопату.

Грузчики опять полезли наверх. Тягленко крутил усы и покачивал головой. Терентьевна, будто стала в чем-то виновата, смотрела на пламя и думала о своем. Один Семечка, огорошенный всем, что было, ничего не мог понять и, обиженный недоверием начальника и тем, что все как-то умолкли и до него нет дела, не сдавался и ворчал, рассуждая вслух о Грабчаке:

— Котлы взорвете! Техника безопасности! А где она, например, в моих сердечных делах?! Кто проверил?! Проверили, да не все. Я вот, например, всерьез жениться замыслил, а живу в общежитии. Дайте мне, говорю, комнату в каменных домах. Нет, говорят, погоди: ты еще дыму не глотал. Семейных много. Ну, а где здесь в моей будущей семейной жизни техника безопасности?! Соблюдают?! Забыли. А у меня, может, любовь, мне, может, и некогда дым глотать. А то кричать каждый умеет. Как варяг набежал, нашумел. А огонь все равно горит!

Семечку не слушали. Терентьевна только укоризненно посмотрела на него, и когда он умолк, сказала каким-то чужим, осевшим голосом:

— Давайте, товарищи, работать.

В ушах по-прежнему гудело пламя, в глазах рябило от огня, и, как всегда, подпирая потолок, стояли громадные горячие котлы, наполненные паром, согревающие цехи и людей.

Терентьевне грустно. Впервые она почувствовала, что устала. Неужели это ее последний рабочий день, и ей действительно пора на пенсию? Сын Юрка и Грабчак сегодня сказали ей об этом. Значит, и она временная?! Пришла пора и на отдых?! А дома что же делать?! Сиднем сидеть, на картины смотреть?! Нет! Нет! Ведь всегда была молодой, приходили весны, цвела черемуха. И откуда только брались силы. И дети рождались. Росли. Это ведь тоже работа. Потрудней. От них не уйдешь на пенсию. И все это — твое родное — как жизнь… Отнимут — больно и горько. А не по правде и обида тяжелей. Да! Вот возвратятся сыновья, молодые, веселые, умные — все в люди вышли! И пойдет она с ними вечером в клуб и сядет обязательно в первом ряду. «Может быть, мне уйти с работы, когда родится первый внук!!!»

«Ну-ну, не плачь», — приказала она себе, и стало радостно-радостно у нее на душе от этой мысли о первом внуке. Как это раньше не пришло ей в голову?! А ведь хорошо?! Должны ведь когда-нибудь сыновья пережениться?! Да. Да! Нужно всегда думать о хорошем. Плохое уходит, а хорошее остается. И, несмотря на горести и усталость, на беды и трудности, она все равно счастлива. Потому, что нельзя от жизни уйти на пенсию, и потому, что все впереди.

Она грустно засмеялась.

Тягленко, Рыжов, Семечка подошли к ней, кивнули на заслонки. Сквозь окошечки виден огонь.

— Пора!

Тягленко натянул кепку на лоб и, посмотрев на дремлющих грузчиков, спросил:

— Не разбудить ли?

Терентьевна подумала, медленно оглядела кучи угля и отрицательно