Год без тебя - Нина де Пасс

– Знаешь, ты ведь можешь просто рассказать родителям правду.

Она смотрит на меня со смесью изумления и скепсиса.

– А ты можешь поступиться своей гордостью и признаться Гектору, что к нему чувствуешь.

Я закашливаюсь, подавившись горячим шоколадом.

– Я не… я… Да нечего расск… И вообще, не меняй тему.

Рэн хохочет при виде моего лица, громко и беспечно.

– Не так уж все и просто, понимаешь теперь?

– Да нет, просто, – говорю я без тени юмора в голосе. – Гектор сказал, что больше не хочет проводить со мной время. Сказал… Он буквально сказал, что устал быть мне опорой.

Она сверлит меня взглядом, вид у нее раздраженный.

– Он не серьезно, Кара.

– О, я уверена, что вполне серьезно. Он сказал, что мы слишком сблизились. И что он оставит меня в покое. – Я больше не храбрюсь и, поморщившись, тихо добавляю: – Ты бы слышала, как это прозвучало.

– Люди часто говорят гадости, когда им больно.

– Но ведь это логично, – возражаю я. – Поначалу я не могла взять в толк, почему он уделяет мне столько внимания. Потом, когда я узнала про его брата, стало понятнее. Я думала, что мы с ним, ну, что мы понимаем друг друга.

– Так и есть. – Рэн качает головой. Шоколад выплескивается из ее стакана на меховой коврик, и она принимается торопливо его стирать, чтобы не осталось пятна. – Послушай, Кара, я думаю, он все еще не оклемался после Лондона. Иногда, чтобы прийти в себя после возвращения в Хоуп, у него уходит неделя или даже больше. Думаю, ему очень непросто даются поездки домой – особенно в этот раз. И еще я думаю, что он был шокирован случившимся в то утро. – Она виновато улыбается.

– Я думаю, что ты слишком великодушна, – говорю я. – Он признался, что я для него что-то вроде проекта.

Рэн опускает кружку и обращает на меня все свое внимание.

– Если бы так и было, он бы ни за что не рассказал тебе про Сантьяго. Кара, после того, что произошло с его братом тем летом, он разговаривал со мной и Фредом об этом всего один раз. Он сказал, что вообще не хотел об этом говорить. Ему не нужны были от нас ни жалость, ни сочувствие, ни что-либо еще. Он просто хотел забыть об этом. Сомневаюсь, что он вообще обсуждал это с тех пор хоть с кем-то. Кроме тебя.

Я мотаю головой.

– И сестры.

– Ну, может, они обсуждают это во время каникул. Я ничего об этом не знаю.

– Или когда по телефону разговаривают?

Рэн качает головой:

– Гектор отсюда почти никому не звонит. То есть он иногда созванивается с мамой, и на этом все.

– Все не так, – в замешательстве говорю я. – Он каждое утро ждет звонка Валерии.

Она вскидывает брови, по-настоящему удивившись.

– Впервые слышу. Хотя звучит логично – Фред жалуется, что он встает безумно рано. Ну вот, пожалуйста. С чего бы ему рассказывать тебе о том, чего не знаем даже мы с Фредом, если он относится к тебе как проекту, если ему на тебя наплевать?

– Нельзя ранить тех, на кого тебе не наплевать.

– Люди всегда ранят самых близких. – Ее рот складывается в улыбку сочувствия. – Поэтому так и больно.

Сказать по правде, мне больно – слишком больно, – и от слов Гектора до сих пор саднит внутри, как от свежих ран.

– Я не могу больше об этом говорить, Рэн, – произношу я серьезно. – Пожалуйста. Я не могу больше говорить о нем.

43

Всю следующую неделю я не отваживаюсь снова подняться на крышу. Более того, я вообще нигде не встречаю Гектора, кроме как на уроках. Даже если я и просыпаюсь посреди ночи, что случается все реже и реже, я заставляю себя остаться в постели. И, поскольку я с ужасом предвкушаю приезд родителей Джи, время проходит быстрее.

В субботу после обеда я отправляюсь в оранжерею под предлогом заняться домашкой. Я поднимаюсь на балкон, взбираюсь все выше и выше, пока не оказываюсь достаточно далеко от всех, кто корпит над заданиями внизу. Чем выше я забираюсь, тем темнее становится вокруг – прозрачная крыша завалена толстым слоем снега. Я задаюсь вопросом, как стекло не ломается под его весом, как ему удается выдержать такую тяжесть.

На уровне четвертого этажа я отыскиваю круглую нишу для чтения, спрятанную между двумя рядами книжных стеллажей и вырезанную из того же темного дерева. Стянув с полки книгу наугад, я залезаю в нишу и, устроившись там с книгой, открываю ее где-то на середине. Я не пытаюсь вчитаться; слова плывут перед глазами, сердце громко колотится. Я изо всех сил пытаюсь успокоиться, но чем больше усилий я к этому прикладываю, тем хуже становится. Мои тело и разум тянут меня в разные стороны, и я зависаю непонятно где, пока до меня не доносится звук чьих-то шагов, стучащих в унисон с моим сердцем. В тот момент, когда этот шум становится почти нестерпимым, все внезапно затихает.

– Так вот где ты прячешься. – Мой взгляд падает на лестницу, где мистер Кинг театрально держится за бок. – Опасная затея – вынуждать человека такого преклонного возраста преодолевать столько ступенек.

Я настороженно распахиваю глаза. Он совсем не старый – ему максимум около шестидесяти. Вблизи становится заметно, что в его каштановых волосах пробивается седина, кожа вдоль подбородка чуточку обвисла. На нем темно-синий костюм, желтый галстук с рисунком в виде снежинок и очки в черной оправе. Он улыбается.

– Двигайся, – говорит он и присаживается в ту же деревянную нишу. Она рассчитана только на одного. Ее бока загибаются вверх, поэтому, когда он садится, мы оказывается в некомфортной близости друг от друга.

– Они уже здесь?

– Скоро будут, – отвечает директор и, забрав у меня книгу, которую я типа читаю, захлопывает ее. Только сейчас я замечаю титул: «Жизнь в Средние века: социологический анализ». – Легкое чтение?

– Я не особенно вчитывалась.

– Пришла сюда отвлечься? – уточняет он. Я киваю. – Знаешь, думаю, нам с тобой стоило пообщаться раньше. Это полностью мое упущение. – Вокруг его глаз собираются морщинки. – Но, знаешь, у нас с тобой есть нечто общее. Я тоже потерял лучшего друга примерно в твоем возрасте.

– Сочувствую, – это слово само срывается с моих губ. Звучит не к месту, конечно. Это банальная инстинктивная реакция на трагедию, в которой нет никакого смысла.

– Не стоит, – говорит мистер Кинг. – В отличие от тебя я не был