Все люди смертны - Симона де Бовуар

— Можете обшарить мой мешок, — предложил я. — Там пусто.

— У меня больше нет сил идти, — признался он.

Он вытянулся на земле, скрестив руки под головой, и закрыл глаза.

— Ждите меня, — сказал я, — через четыре дня я вернусь.

Я оставил рядом с ним бурдюк с водой и немедленно отправился в путь. Я без труда отыскал проложенную мною тропу: на болоте и в прерии сохранились мои следы; я шел до самого заката, а с рассветом продолжил поход. Через два дня я добрался до селения. Людей там не было, все индейцы ушли на охоту. Но в тайнике я обнаружил маис и мясо.

— Понемножку, — сказал я, — понемножку.

Он жадно впился зубами в кусок мяса. Глаза сверкали.

— Вы не едите? — спросил он.

— Я не голоден.

Он улыбнулся:

— Как здорово поесть досыта.

Я улыбнулся в ответ. Мне вдруг захотелось быть на месте этого человека, который испытывал голод и утолял его, человека, страстно искавшего путь в Китай.

— А что вы предпримете теперь? — спросил я его.

— Вернусь в Монреаль. Буду искать деньги, чтобы снарядить новую экспедицию.

— Деньги у меня есть, — сказал я.

На дне моего дорожного мешка лежали драгоценные камни и золотые слитки.

— Вы что, дьявол? — в шутку спросил он.

— Допустим.

— Я охотно продам вам душу в обмен на путь в Китай. Мне нет дела до загробной жизни, с меня хватит и этой!

В его голосе звенело такое возбуждение, что в сердце моем шевельнулась зависть. Быть может, мне еще удастся вновь стать живым?.. — думал я.

— Я не дьявол, — произнес я вслух.

— Кто же вы?

Ответ был у меня наготове: никто, но он смотрел на меня, говорил со мной, я спас ему жизнь. Для него я существовал. И я ощутил в сердце забытый жар, это расправляла крылья моя собственная жизнь.

— Я скажу вам, кто я, — пообещал я.

Весла равномерно ударяли по воде, лодки скользили по плавным изгибам реки. Карлье сидел рядом со мной; на коленях он держал открытый бортовой журнал, куда заносил события каждого дня. Он писал, я курил: эту привычку я перенял у индейцев. Время от времени Карлье поднимал голову; он смотрел на поля, заросшие диким рисом, на степи, где вдали виднелись кущи деревьев; порой над берегом с криком взмывала птица. Было тепло, солнце клонилось к закату.

— Люблю этот час! — воскликнул Карлье.

— Ты говоришь так про любое время суток.

Он улыбнулся.

— Мне нравится это время года, — признался он. — И этот край.

Карлье вновь взялся за перо; он описывал деревья, птиц, рыб, цвет неба. Для него было важно все. В его журнале каждый день получался особенным; а он с интересом ждал приключений, который поджидали его в устье реки; для меня каждая река уже имела устье, как вообще все реки, и за этим устьем простиралось море, за морем — другие земли, другие моря, и мир был круглым. Некогда я считал его бесконечным; покидая Флессингу, я еще надеялся, что, открывая мир, я убью целую вечность; мне нравилось, поднявшись на вершину горы, над ковром облаков, обнаружить в просвете позолоченную солнцем равнину; нравилось, стоя на холме, открывать новую долину, углубляться в ущелье между высоких склонов, высаживаться на неисследованных островах; но ныне я знал, что за каждой горой находится долина, из любого ущелья есть выход, а в пещерах каменные своды; мир был замкнутым и однообразным: четыре времени года, семь цветов радуги, небо, вода, растения, плоская или судорожно вздыбленная земля; всюду все та же скука.

— С северо-востока на юго-запад, — сказал Карлье. — Направление не меняется.

Он закрыл свои записи.

— Это прогулка.

В Монреале мы набрали надежных людей, погрузили в шесть шлюпок провизию, одежду, снаряжение; месяц назад мы миновали место нашей встречи, и путешествие пока проходило гладко. В саванне не было недостатка в бизонах, оленях, косулях, индейках и перепелах.

— Когда мы доберемся до устья, я поднимусь к истокам, — сказал Карлье. — Река должна сообщаться с озерами. — Он с тревогой посмотрел на меня. — Ты не веришь, что водный проход из озер в реку существует?

Каждый вечер он произносил одни и те же слова, причем с одинаковым пылом.

— Отчего бы и нет?! — отвечал я.

— Тогда мы снарядим корабль, ведь правда? И отправимся в Китай. — Лицо его сделалось серьезным. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-то опередил меня, добравшись в Китай по этому пути.

Я потягивал трубку, выпуская дым через нос. Напрасно я пытался разделить его жизнь, присвоить его будущее; я не мог сделаться им. Его надежды, неотвязные тревоги были мне столь же чужды, как и удивительная нега этого часа. Он положил руку мне на плечо:

— О чем ты думаешь? — Вопрос прозвучал нежно.

За три последних столетия никто из людей не клал мне руку на плечо, а после смерти Катерины никто не спрашивал меня: о чем ты думаешь? Он говорил со мной так, будто я был таким, как он; и этим был дорог мне.

— Хотел бы я быть на твоем месте, — признался я.

— Ты? На моем месте?! — воскликнул он.

Он со смехом протянул мне руку:

— Меняемся!

— Увы! — вздохнул я.

— Ах, как бы я хотел быть бессмертным! — пылко воскликнул он.

— Когда-то и я хотел, — признался я.

— Тогда я мог бы быть уверен, что найду путь в Китай; я бы исследовал все реки на земле, составил бы карты всех континентов.

— Нет, — сказал я. — Вскоре ты утратил бы интерес к Китаю и вообще ко всему, потому что ты был бы один на всем белом свете.

— А разве ты один на всем белом свете? — укоризненно спросил он.

Его лицо, его движения были мужественными, но порой в голосе и во взгляде сквозила женственная мягкость.

— Нет, — сказал я, — теперь нет.

Вдалеке, в саванне, дикий зверь испустил хриплый зов.

— У меня никогда не было друга, — признался я. — Люди всегда воспринимали меня как чужака или как покойника.

— Я твой друг, — заявил Карлье.

Мы долго молча вслушивались в легкий плеск весел, погружаемых в воду; река была столь извилистой, что с утра мы мало продвинулись. Карлье резко встал.

— Деревня! — крикнул он.

В небо поднимались дымы, и вскоре мы обнаружили под сенью деревьев крытые тростником сводчатые хижины. На берегу индейцы пронзительно кричали и потрясали луками.

— Тихо! — скомандовал Карлье.

Мы молча продолжали грести. Карлье открыл мешок с товарами, предназначенными для обмена с индейцами: ткани, бусы из перламутра, иголки и ножницы. Пироги уже преградили нам путь. Встряхивая разноцветную шаль, Карлье тихо заговорил с индейцами на их наречии. Я не понимал, что они говорят; уже давно всякое усилие казалось мне лишенным смысла, и я пренебрегал изучением диалектов диких племен. Вскоре крики индейцев смолкли, они знаком велели нам пристать к берегу и приблизились к шлюпкам, не выказывая враждебности. Они были одеты в разноцветные оленьи шкуры, отороченные иглами дикобраза. Пока мы высаживались и пришвартовывали шлюпки, они совещались между собой. Наконец один из них подошел к Карлье и что-то затараторил.