Кто виноват - Алессандро Пиперно

– Балет?

– Не говори, что ты его тоже любишь.

Я пожал плечами, словно желая сказать: с трудом себе представляю, что это такое.

– Да уж, кто любит балет? Разве что какая-нибудь обвешанная драгоценностями старая карга. Тебе, наверное, нравится ходить на стадион? Скажи, за кого ты болеешь?

Я не ответил. Впрочем, все это не имело никакого значения. Все это было неважно. Наверное, он пытался отвлечь меня – что ж, весьма похвально, но у меня в голове крутилась единственная и самая естественная мысль: как там мама? Набравшись смелости, я спросил, есть ли о ней известия.

– Только что разговаривал с больницей. Сейчас они проводят очень сложную операцию. Попросил держать меня в курсе.

Больше он ничего не добавил. Не сказал: не волнуйся, она в хороших руках, она еще молодая, вот увидишь, справится. Вспомнив его появление, я удивился, что он поинтересовался у полицейского о психологе и о дяде, а не о пациентке на операционном столе.

Я спросил, может, мне стоит поехать туда, к ней.

– Прости, а зачем? Всем мешать? И потом, мы сделали, как ты просил: позвонили твоему дяде. Найти его оказалось непросто. Он был в Тоскане, на отдыхе. Едет сюда. Лучше его дождаться, нет? Кстати, твой дядя – важная шишка. Большой человек. Представь себе, когда я учился в университете – я был мальчишка, чуть старше тебя, – то заводил будильник на полшестого, чтобы забить место на лекциях знаменитого профессора Сачердоти. Я ожидал чего угодно, но только не столкнуться с ним спустя несколько лет как с соперником. Знаешь, потом это случалось не раз. Он твердый орешек. Лучший адвокат по уголовным делам, с которым я когда-либо имел дело.

С соперником? В каком смысле соперником? Кто это такой? Чем он занимается? Почему его называют доктором? Я решил, что маме он вряд ли понравился бы. Потому что он говорил с римским акцентом. А мне, наоборот, это нравилось. Все равно что болтать с одноклассником. Возможно, именно этого он втайне и добивался, благодаря диалекту приветливость не выглядела напускной. Нельзя, чтобы я чувствовал себя не в своей тарелке.

– Но если хочешь, мы об этом поговорим, – сказал он.

– О чем?

– Ну, о том, что ты чувствуешь.

– Я не знаю, что сказать.

– Конечно, конечно, понимаю, можно только вообразить..

– Послушайте, – сказал я, теряя терпение и пытаясь быть храбрым. – Зачем мы здесь сидим? Может быть, лучше…

– Я же сказал, мы ждем твоего дядю. Он просил, чтобы ты подождал. Чтобы никуда отсюда не уходил. В конце концов, насколько нам известно, он твой ближайший родственник. Теперь – по крайней мере, пока все не наладится, а мы все на это надеемся, – ему придется тобой заниматься. Если мы уйдем (и потом, куда?), я не смогу его предупредить. Я знаю, что это тяжело, но пока что нам остается ждать. Поверь, у нас нет других вариантов.

Последовало недолгое молчание. Пока он просматривал бумаги в папке, я вытащил плеер.

– Я ошибаюсь или ты играешь на гитаре? – сказал он вдруг неизвестно почему – возможно, увидев плеер.

– Откуда вы знаете?

– Хе-хе, я – ясновидящий. Знать – моя работа. Да нет, шучу. Мне рассказала сотрудница, которая тебя сюда привезла. Она видела гитару, плектры, ноты. Так уж мы устроены, вечно суем нос в чужие дела.

Ах вот что было в папке? То, что написали полицейские? Нечто вроде протокола?

– Так что, ты играешь?

– Да, играю.

– Каждый день занимаешься?

– Да.

– И сегодня тоже?

– Конечно.

– Вечером?

– Нет, утром.

– Какую музыку ты играешь?

– Да никакую. Просто упражняюсь.

– А что это за упражнения?

– Гаммы.

– Ты смотри, настоящий профессионал. А родители не достают?

– В каком смысле?

– Ну, шум и все такое.

– Они ни разу ничего не сказали.

– В общем, они тебя поощряют.

– Ну да.

– А с кем ты играешь?

– Один.

– Один? Да ты что. Разве играть в группе не веселее?

– Иногда я играю с папой.

– Ну, это хорошо. Вы часто играете вместе?

– Я же сказал, иногда.

– И сегодня утром вместе играли?

– Нет, сегодня нет.

– Почему?

– Его не было.

– Он был на работе?

– Не совсем.

– А где же?

– Я не знаю.

– Что значит “я не знаю”? Ты уже вполне большой и сообразительный, чтобы знать, куда уходит утром отец.

– Он уже некоторое время не живет с нами. Но вы должны это знать. Вы же всё знаете, ведь так?

Touché![63]

Вот видишь, ты парень не промах!

Я этого и правда не знал. Значит, родители разошлись.

– Не совсем. Он ушел на некоторое время.

– Но ведь перед этим – прости, что обращаю на это твое внимание, – он был дома. Там мы его и обнаружили.

– Я спал. Когда проснулся, он был в гостиной.

– Значит, ты давно его не видел.

– Я его видел днем.

– Была его очередь?

– В каком смысле?

– Проводить с тобой время.

– Не сказал бы.

– А как бы ты сказал?

– Я вам уже объяснил. Официально они не разошлись. Нет никакой очереди. Но я его очень давно не видел.

– Ну сколько?

– Я был за границей с дядей. После отъезда я папу не видел.

– За границей? А где?

– В Нью-Йорке.

– Неплохо. Нью-Йорк. Какой шик! Мой сын продаст душу дьяволу, лишь бы поехать в Нью-Йорк. Рано или поздно придется его туда отвезти. Это серьезное, дорогущее путешествие. В общем, ты вернулся из Нью-Йорка, а отец пропал.

– Точно.

– Тебе, наверное, было обидно.

– Это было ожидаемо.

– Потому что родители ссорятся?

– В общем, да.

– М-да, жаль, но знаешь, так бывает. Нет ничего труднее, чем сохранять брак. Но ты сказал, что видел его сегодня днем.

Я объяснил, что пошел посмотреть на новую дже-латерию и наткнулся на отца.

– У подъезда?

– Не совсем.

– А где же?

– На другой стороне улицы.

– Значит, он тебя ждал?

Мне не нравилось, как складывался наш разговор, его вопросы становились все дотошнее. Я не собирался говорить об отце. Не хотел рассказывать о проведенном с ним страшном дне. Разговор клонился к этому, и мне хотелось как-то выпутаться. Но как – я не знал. В том, как “доктор” настойчиво меня расспрашивал, было что-то, что не позволяло увести беседу в другую сторону. Я как будто играл очередную партию в шахматы на время, которые так нравились маме. Она твердила, что это полезно для ума, что так учишься рассуждать. Единственная игра, в которую она играла со мной. Трудная,