Прощай, Анна К. - Лера Манович

– Знаешь, я прям задумался, что за видение мне было в переходе с рыбой этой. Он такой, знаешь, глаза голубые, волосы длинные, борода. Как будто светился весь.

Приятель с подозрением смотрит на Витю. Желтое водное такси проносится по Неве. Поплавки дрожат на волнах.

– Ну-у, всю рыбу распугали. Домой пойду, – Витя сматывает удочку.

Откуда-то появляется дачник с букетом сирени и хозяйственной сумкой:

– Что, мужики, не клюет?

Смотрит в небо:

– Снег скоро пойдет.

– Какой снег?! Конец июля! – приятель жестом показывает Вите, что у человека не все дома.

– Пойдет, пойдет, говорю вам, – отвечает дачник и внимательно смотрит на Витю: – Букет не нужен? А то все хожу с ним.

Приятель Вити мягко оттесняет незнакомца:

– Слушай, мужик, ты иди, иди. Мы ничего покупать не будем.

– Зачем покупать? Я так отдам. Устал с ним ходить.

Витя рассматривает букет:

– А что, жене с дочкой возьму.

Дачник отдает букет:

– Белая завяла уже, выкинь лучше. А фиолетовая еще долго простоит.

И опять смотрит в небо.

Вечер последний

Над Невой идет снег.

Постпостскриптум

Для красоты

Жить на природе с дочерью-подростком, матерью-начальницей и отчимом-кузнецом – это вам не по литературным фестивалям шастать. Тут нормальная жизнь начинается, нужно отвечать за каждое слово.

Поехали вчера с отчимом в сельский магазин. Я ехать не хотела, в машине вечно жарко, окна откроешь – вся в пыли. А я только ополоснулась в летнем душе, вода на мне и кончилась. К тому же с Сергеем Николаевичем ездить страшновато. Он водит плохо, но уверенно. Каждый раз я надеюсь только на то, что Богу есть за что его хранить, а заодно и меня. На заводе тяжелых механических прессов только он умеет вытачивать сложнейшие детали для ледоколов и лайнеров.

Едем мы назад по звенящим от зноя полям, и я чувствую, что пальцы на ногах совершенно окоченели. Кондиционер включен на полную. Начинаю тихонько подкручивать ручки на доске приборов, чтоб сделать воздух потеплее.

– Ты чего? – Сергей Николаевич отрывает взгляд от дороги.

– Холодно. Хочу поменьше сделать.

– Холодно – так выключай! – И Сергей Николаевич вырубает кондей совсем.

Мы молча едем дальше. Воздух в машине быстро нагревается. Не знаю, о чем думает Сергей Николаевич, а я прикидываю, сколько еще ехать и успею ли окончательно взмокнуть. И, конечно же, никак нельзя просить снова включить кондиционер. Человек обязан отвечать за свои слова и ощущения, и не может ему быть в течение пяти минут и холодно, и жарко. Потому что это не человек уже, а так, тряпка на ветру.

* * *

В сорок лет я начала хамить матери.

– Тебе потом будет стыдно, – говорит мать и, сунув ноги в галоши, уходит к себе.

Два дома на соседних участках – отличная площадка для семейных драм. Мама курсирует по тропинке туда-сюда. Обижается, уходит, потом, забыв, что обиделась, приходит снова, чтобы дать ценный совет. И, обидевшись с новой силой, уходит опять, от расстройства долго не попадая ногой в тапку-галошу.

– Подохну, стыдно будет тебе, – говорит мать.

– Да мне уже стыдно, – отвечаю я, помешивая в кастрюле. – Дохнуть не обязательно.

– Вспомнишь, как мать к тебе ходила.

– Не забуду.

– Не знаю, с какими ты там писателями общаешься. Cкажу одно: в Москве ты превратилась в хамло.

– Да я и была.

– Нет, в Воронеже ты была приятной интеллигентной девушкой.

– Просто я тебя боялась.

Мама по-пиратски усмехается и сует ноги в галоши.

Я вру. В обед я тайком подложила себе добавки рагу. Первую, легальную порцию я съела при маме. Варя тоже ела. Мама с подозрением смотрела на нас, предполагая, что у нас глисты, раз мы столько жрем. Варька сломалась на этом и отказалась от чая, а я выпила кружку чая, а потом тайком подложила себе добавки.

Правда

Человек, который в течение тридцати лет встает в шесть утра и честно работает до вечера, становится носителем такой несгибаемой и безусловной правоты, которую не перешибить ничем. Какая-то простая и тяжелая правда лежит в нем, как камень на дороге. Даже если этот человек глуп, невозможно говорить с ним, не ощущая своей приспособленческой породы, паразитарной гибкости своего якобы интеллекта, который есть хоботок для сосания крови из себе подобных.

Тридцать лет с шести утра. И можно никому ничего не объяснять. Просто отхлебывать чай из кружки и смотреть.

Жара

На дороге в Новоживотинное валяется сбитая лиса. Никто ее не тронул, не забрал, не оттащил в сторону. Она лежит там же, где и три дня назад. Человечество совершенно потеряло интерес к живой природе. Мертвы охотники, мертвы рыбаки, мертвы собиратели дохлых лис. Плюс тридцать три в тени.

Вкус клопа

Встретила председателя садового товарищества.

Председатель потен, рыж и гол по пояс.

Зажимая под мышкой модный транзистор, председатель сообщил о планах. Выводить товарищество из запустения, должников прижучивать, брошенные участки передавать в новые руки, дорогу строить и электрифицировать.

Я кивала и надеялась, что хватит на меня нынешнего запустения, потому что именно запустение это мне и дорого. Сосны, выросшие на свободе, трава, шуршащая по днищу машины. Одичавшая и сладкая как мед клубника на соседних брошенных участках, которой так много, как не снилось мне в сладостном пионерском сне, когда дрались мы за бледно-рыжие пыльные ягодки у обочины. Вечером, в прохладе, я совершаю набеги на эти участки и возвращаюсь с круглым животом, помолодев до школьницы, потому что молодость возвращает не хирургия и не удовлетворение от достигнутого, а вкус зеленого клопа, которого ты съел вместе с ягодой. Абсолютно такой же вкус клопа, как тридцать лет назад. Обалдеть просто.

* * *

Отчим закончил строительство сарайчика, и наступила почти тишина. Но тут пришли два затюрханных мужичка и под горестные крики мамы порубили всю растительность с той стороны забора. Малину, вишню и смородину, которая растет здесь буйно и самостоятельно. И тоненькие клены, которые мама растила и поливала два года.

– Деревья не положено, – сказали мужички. – Тут дорога будет. Хорошая. Щас бульдозер придет, и будем делать дорогу.

Деревья жалко. Я за деревья пасть порву. Но нету уже деревьев. Зато прямо с утра жгут что-то вонючее.

А покой человеку не положен. Потому что ежели у него уже тут покой будет, так его вообще помирать не загонишь.

* * *

Мужики, расчищающие дорогу для бульдозера, дошли до участка лучшего инженера России Володи Вавилова и там вляпались в огромную кучу говна. Лучших инженеров России голыми руками не возьмешь.

Текст

Сидела на даче и