Прощай, Анна К. - Лера Манович

на мутную реку, отвечать дуракам с пивом, что водичка хороша, и жить-жить-жить в этой земле, пока не умрешь. И ты чувствуешь, что вся земля тут пропитана этой бабьей яростью. Всходят на ней поля, краснеют помидоры, гнут ветки яблони и вишни. И подо всем этим проступает заскорузлость, изможденность и какая-то вековая спекшаяся мука людей и растений. И тогда понимаешь, что все. Пора в Москву.

Птица

Пьеса в одном действии

– Посмотрела прогноз погоды на следующую неделю, – сообщаю за обедом. – Будет очень жарко. Мы уезжаем в Москву.

– Действия нормального человека не могут зависеть от погоды, – говорит мама.

– Почему это?

– Потому что он не сраная птица.

– Если человек живет в поле, то могут.

– Этот прогноз сто раз в день переписывают. Ты будешь ездить туда-сюда за хорошей погодой?

– Человек должен стремиться находиться там, где ему хорошо. Плюс тридцать два – это не мой климат. У меня мозги отключаются.

– Они у тебя в любом климате отключаются. А дом когда будешь докрашивать?

– Не знаю. И так по вечерам ноги болят.

– Построили дом. Пусть его теперь плесень ест.

– Мама.

– Что?

– Я – сраная птица.

Вся жизнь

Поехали с мамой и Варькой на пруд в Репное. Собирались долго, поэтому приехали к вечеру. И обалдели. Вытоптанный чернозем с чахлой травой и островком песка был захвачен полностью, а прилегающая часть воды кишела бледными телами и являла собой центральный элемент триптиха «Сад земных наслаждений». Люди поглощали и были поглощаемы, ущемляли и были ущемляемы. В центре композиции девочка прорыла песок до перегноя, и в прибрежные воды, и без того мутные, вливался веселый черный ручей. Рядом ползал папа в семейных трусах и счастливо приговаривал: «Копай, Машенька, копай». Прямо как папа Паганини из советского фильма, в котором он, умирая, кричал: «Играй, сынок!»

– Какое столпотворение! – воскликнула мама и прижала к себе добротную белую сумку.

Мы вышли из машины и разделись. Раздевшись, мама продолжала прижимать к себе сумку.

– Оставь ее в машине, и пойдем купаться, – сказала я.

– Нет. Она будет привлекать внимание.

– Положи в багажник.

Мама с сомнением посмотрела на багажник:

– А вдруг машину угонят? Вы швыряете ключи где попало.

– Тогда положи сумку под машину, – предложила я. – Машину угонят, а твоя сумка останется.

– Я пойду с сумкой, – ответила мама. – Будем купаться по очереди.

– Давай прикроем ее полотенцем, да и все.

– В этой сумке вся моя жизнь: кошелек, паспорт, кредитные карты.

– Зачем ты взяла ее с собой?

– Машинально.

– Учти, мы будем долго плавать, – предупредила я.

Мы с Варькой бросили вещи у куста крапивы и, протиснувшись между лоснящимися телами купающихся, поплыли к другому берегу. Мама стояла в лучах заката, величественно расставив ноги, и смотрела, как мы уплываем все дальше. У ее ног белела добротная сумка, в которой была вся жизнь…

Крыша

С утра прижарило, и мы докатились до гнилых разборок из-за хлеба и воды. К диалогу подключилась Варя, мама этого не вынесла и кинула в нее стаканчиком с кофе. Кофе медленно растекался по веранде, а мама быстро удалялась в сторону своего дома. На доме сидели рабочие, которые меняют крышу, и с упоением наблюдали за нами. Их черные от загара лица были одухотворены происходящим. С них можно было писать картину «Киргизские рабочие в итальянской опере» или что-то типа этого.

Несмотря на то что отчим заплатил киргизам за работу, он в ней принимает активное участие. Худой, в каких-то лохмотьях, он выглядит как самый изможденный и оборванный гастарбайтер. Распознать в нем заказчика невозможно. Любуюсь отчимом.

Вскоре обиженная мама возвращается, потому что сидеть в доме с разобранной крышей и киргизами над головой, которые хреначат молотками по железу, – это еще хуже, чем общаться с дочерью-змеей и внучкой-коброй.

– У меня уже голова на нервной почве чешется, – говорит Варя.

– Может, у тебя вши? – шутливо произносит бабушка и начинает копаться в Варькиных волосах.

Приходит отчим и поддерживает общее веселье, сообщив, что никогда в жизни не срал ни на чьей веранде. И вообще, за всю жизнь ни разу не промахнулся мимо унитаза. И даже в садике, когда его спихивали с горшка, он не промахивался. А все выпавшее из горшка аккуратно складывал назад. Потому что воспитательницы проверяли, кто какал, а кто нет.

– Сергей! – возмущенно восклицает мама и истошно хохочет.

А я вдруг подумала, что общение с родственниками – это как все время вкладывать друг другу перста в незакрывшиеся раны. И больно, и страшно. И жизнь бьется живым нервом. И любовь бьется. И человек весь бьется, как мелкая, глупая рыба в пальцах.

На веранде продолжается диалог поколений.

– Уйми своего охамевшего ребенка! – кричит мне мама.

– Бабушка первая начала хамить! – кричит мне Варя.

– Кобра, натуральная очкастая кобра! – заключает мама и уходит по дорожке к своему дому.

С улыбкой смотрю ей вслед, радуясь, что уходит она не навсегда.

* * *

По утрам здешняя природа выкатывает в небо такую ядреную звезду по имени Солнце, что под ней все корчится и съеживается, быстрее живет и стареет. Едешь по полю в плюс 40, пыль белая столбом, живое спекается с мертвым, люди бредут с застывшими лицами, и только красиво очерченное облако висит вдалеке, будто и не бывает красоты без мучения. И кажется, что текст, живой и плотный, вырвется из потрескавшейся земли всюду, куда ни ткни. Вот только сядь и пиши, сядь и пиши. И, пережив еще один невыносимый день, садишься перед белым листом. А он пуст и красиво очерчен, как то облако. И будто кто-то так тебя и задумал. Чтобы, покрытый пылью и измученный солнцем, ты сидел перед пустым белым листом. И всё.

* * *

Когда мы с Варькой вернулись из кино, с соседского участка доносилось хоровое пение. Мужчины и женщины довольно слаженно пели под магнитофон:

Не было печали, просто уходило лето,

Не было разлуки – месяц по календарю,

Мы с тобой не знали сами, что же было между нами,

Просто я сказал, что я тебя люблю…

Вот напишешь сценарий про лето в деревне, вставишь туда такой хор, и тебе скажут: «Что это за театральная херня? Ты когда в деревне последний раз была?»

Быть

В деревне никаких лишних диалогов. Вот бабка с костылем выкатила тележку с мусором и оставила посередине дороги. Тут я на машине еду. Высовываю голову и говорю:

– И как мне теперь проехать?

Бабка чуть двигает тележку и показывает на траву на обочине:

– Тут