Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Ну и? – нарушила мама молчание, когда я разулась и прошла мимо нее в свою комнату. Мама поплелась за мной. – Интернет не работал? Или ты в последний момент одумалась?

Я оглянулась на маму и сосредоточила взгляд: сначала на складках ее кофты, а потом посмотрела ей в глаза. Впервые за все эти месяцы. Она остановилась, но не сдавала позиций. Вздернула подбородок и сжала губы.

Мама смотрела на меня глазами чужачки, как если бы чужачка пыталась узнать во мне старую знакомую и перебирала в голове имена и образы.

– Мам, у тебя были сложные роды?

– Самые обычные.

– А что ты почувствовала, когда меня из тебя достали?

– Ну… – Мама передернула плечами, давая понять, что вопросы странные, бессмысленные, не в тему, что я могла бы спросить что-нибудь и поумнее. – Облегчение от того, что ты родилась здоровой.

Вот вокруг мамы-чужачки разворачиваются больничные стены, прорисовывается койка. Я вижу мамины руки по бокам моего зрительного обзора. Я смотрю на ребенка, протянутого навстречу рукам, вижу его глазами мамы. Она осторожно берет его, приподнимает, в крови и плаценте, – и ребенок едва не захлебывается первыми глотками воздуха, а мама укладывает его себе на грудь, и я ощущаю горячее его тело из-под маминой кожи. И малышка, зажмурив глаза, нестерпимо плачет, а мама дышит тяжело и кого-то непрерывно зовет.

–. Маша! Что молчишь, господи, воды в рот набрала?! Подметала сегодня? Что-то по углам не скажешь.

У малышки все еще открыт рот, она учится медленно вбирать воздух, а ручки раскинуты в стороны. Мама, держи меня.

– А что там с интернетом?

– Интернет работал отлично, мама.

– И многое ты из него почерпнула? – едко спросила она.

– По самое не хочу, – бросила я и хлопнула дверью перед маминым лицом.

После громкого хлопка наступила мучительная тишина. Мама стояла на месте и никуда не уходила.

– Однажды я умру, только чтобы посмотреть со стороны, как ты меня хоронишь! – крикнула я через закрытую дверь и упала на кровать.

Завалы

Я выхожу из дома, оглядываюсь по сторонам. Мой взор, как камера на дроне, вдруг отрывается от меня самого, поднимается выше, разворачивается ко мне: и вот иду я, вот все остальные. Вот он, город, заселенный людьми, полными жалости и сострадания к себе, соревнующимися в своем одиночестве. Они выбираются на свет из своих коробок и расползаются по улицам, растекаются по перекресткам. Хочется схватиться за чей-нибудь воротник, потрясти и прокричать: пора спасать других, уже совсем пора! Но им кажется, что они как раз-таки спасают людей. Что они уже в том самом пекле, куда я их зову. Хуже того, и мне кажется, что я спасаю людей или уже вот-вот начну. Но это мы всё понарошку.

Каждый здесь хочет стать спасителем. Хочет повести за собой людей. Хочет, чтобы вся эта вязкая, тягучая толпа растворилась в нем, а не он в ней, как это обычно бывает. Мы смотрим друг на друга коровьими глазами – как герои Сильвестра Сталлоне на своих приятелей поневоле. Когда случилась беда, давно случилась, и тебе уже вроде снова живется, но взгляд остался. Другие смотрят с широкой, все еще не надорванной улыбкой, как Джим Керри, который пока не доплыл до самого горизонта и не ткнул в него пальцем.

Как никогда раньше, нам хочется походить на богов. Самозваные такие боги и богини. Мы теперь делимся не чувствами, а своим местоположением: не срезался на фейс-контроле Бергхайна[37] – идол. Страдаешь-значит, знаешь и чувствуешь больше, чем другие. Носишь винтажный «Адидас» – тебе проложена тропинка в богемный андеграунд. Не трахаешься – значит, мутировал в некую новую, высшую расу.

Спроси нас – так мы способны свернуть горы, и даже сверх того. Не спросишь, сами вызовемся рассказать. А в свободное от чужих, любопытных глаз время снова тихо наполняемся жалостью к одним лишь себе. Раньше вот быть снобом считалось даже романтично. Этакое непринятие всей тухлятины вокруг. А теперь тухлятина сместилась, но взгляд твой снобистский все еще высверливает дыру на прежнем месте.

Всему виной Берлин. Он – большой ребенок, и нам то же велел. Берлин людей как будто не очень-то и любит. В нем сложно раствориться. Это он хочется раствориться в каждом. А в свою очередь мы – даже там, где мы нерастворимы, – мы туда хотим впротезироваться.

– По Берлину расползается человек осебевший. Никого не слушает. Гнет отсебятину. Входит в пустой дом, занавешивает окна, принимается за междусобойчики, а потом за яичницу. Или наоборот. Запивает антиотсебянты. Одну дозу, вторую, третью. Жаль, никто этого не заметил: надо всем сообщить. Спит и видит себя бесконечно любящим не себя, а кого-то другого: это его кошмары. Слушает о чужих проблемах: это тоже его кошмары. Все говорят не о нем: ну это уж слишком! Встает, умывается. Поднимает голову: он в зеркале. Самое непростое теперь оставить свое отражение, выйти в город и спасать людей. Но он выходит и расползается.

Что я вообще делаю здесь, на перекрестке? Как я сюда попал? И снова он. И снова у него в руках неизменный «Берлинер Киндл». Он делает жадные глотки и продолжает:

– По-моему, все они охуели. Нажрутся, а потом два пальца в рот. Посмотришь на них и думаешь: лучше пойду разгребать завалы в своем старом, заброшенном подвале. Вдруг что найду. Посмотри: у них теперь не совсем лица. Они бреются, причесываются, но это им не помогает. Ходят по городу, себя не помнят. А было время, они плакали. Но… знаешь, что придумали ученые? Новую кожу! Грубая такая, толстая. Пущена в оборот. Бери без вопросов.

Мне хотелось прервать этот монолог и просто уйти, но меня как будто вжало в поребрик, на котором я сидел. Перекресток бился в нервных судорогах, а я и Цукерберг казались невидимками.

– Трудно, уверяют они, быть взрослым. Лучше Богом для всех и сразу. Ты когда-нибудь играл в «Супер Марио»? Не в новый, а именно в тот, старый добрый?

– Бывало в детстве, – отвечаю без особого интереса, глотая свое пиво.

– Так вот. Как там? Влез в трубу – вылезаешь с драконьего тыла. Вот они все – вот он, она, вот ты, да-да, ты, чувак, – они именно так хотят прожить жизнь. А все другое, в промежутках, – просто чертова бюрократия.

– Что тебе нужно, мудак? – Случайный прохожий приостановился, заметив, что в него нагло тыкают пальцем. Встал на дыбы.

– Дальше иди, понял, курвысын? – ощетинился в ответ Цукерберг.

– Слушай, забей на него и иди себе. Чувак не проспался, –