Дом из парафина - Анаит Сагоян

Глаза отца загорелись. От радости он едва усидел на камне. Выпрямил спину, потер о колени руки.

– Я вот просто подумал: всегда что-то обещаю, а потом приходится ждать… ждать… ждать… И едва ли дождешься, чтобы мои слова перешли в дела. Так ведь обо мне говори. т. говорят.

– Что за глупости, пап?

– А тут вдруг. – и он расставил руки, будто кита показывал. – «Полароид»! Отснял кадр, ничего и никого не ждешь, и снимок мгновенно выходит из щели. Готово!

Я обняла отца. Если не сильно задумываться, то мы были счастливой семьей. Я и отец. А когда начинала вникать, становилось больно и стыдно.

– Я накупил, кстати, много кассет. На первое время хватит. Только маме не рассказывай, что на них потратился. Снимай и не жалей. А потом снова поплыву на большую землю, – и папа, сделав глубокий вдох, выдохнул вместе со словами: – И все будет.

Волну за волной прибивало к берегу, а мы так и сидели на камнях. С папой было всегда очень просто молчать. Тишина не нависала над нами, как гильотина. Тишина между мной и отцом – это всегда было до краев заполненное пространство, достаточность, которую не нужно ничем сверх того нагружать. Все, конечно, было по-другому с мамой: если мы не говорили, значит, или что-то скрывали, или настроение плохое: именно так мама воспринимала наше молчание.

– Сидишь, молчишь. – умела прервать она тишину, повисшую в комнате. – Ничего мне не скажешь.

– Мам, – отвечаю, догадываясь о направлении ее мыслей: человеку нужно снова выговориться. Жалости нужно, – я бы сейчас все равно молчала, сиди здесь вместо тебя папа. Или даже сам Путин. Просто иногда хочется помолчать.

– Путин здесь никогда не сидел бы.

– Кто о чем, а ты все об одном.

– Какой все же мужчина. Красавец. Вот увидишь, он долго на этой скучной должности не задержится. – Мама вздохнула мечтательно.

– И что будет делать?

– В актеры пойдет. Изменит весь отечественный кинематограф. Какая харизма!

Вот так любой наш с мамой разговор к концу становился ни о чем. В моменты же тишины наши отношения казались куда более содержательными. Тяжелыми, но содержательными.

С папой молчание прирастало новыми, важными смыслами. Как тогда, на берегу. Я вертела в руках новенький «Полароид», а папа курил и время от времени бросал короткий смешок в сторону волн.

– Есть легенда, что у Тихого океана нет памяти… – Папа любил легенды. – Океан все смывает и забывает. Любую боль или радость. Он ничего не помнит. Знаешь почему? Там нет людей. Страдать и любить может только человек. Это его слабости. Он это все себе напридумал. Ни один человек не уходит из жизни совершенно счастливым или совершенно несчастным. Такое просто невозможно: слишком много наслаивается друг на друга причин, понимаешь? То одно, то другое. Это все из-за памяти.

– А разве животные не умеют любить и помнить?

– Конечно, тоже. Но они руководствуются инстинктами: обжегся – не приближаешься к огню. Начинаешь тонуть в воде – больше не заплываешь глубоко. Родил потомство, кормил его и учил охотиться: привязался и должен огородить от опасностей. Ведь даже мы, люди, отдавая что-то, по сути, вкладываем в другого кусок себя. И потом инстинктивно тянемся к этому куску, потому что хотим единства, цельности. Почему, думаешь, взрослые животные теряют связь с родителями?

– Выбрались из-под родительского крыла. – Я смотрю на папу с благоговением, и все Никольское за спиной сжимается и исчезает. Мир вокруг нас обрастает образами и словами.

– Просто одни больше не нуждаются в защите, а другие – больше не могут защитить. Потому что силы уравнялись. А человек забивает себе голову любовью или ненавистью. Памятью. Да он по-другому и не может. Это его суть. Вот природа умеет отпускать. Так и океанские волны смывают память: вчера был шторм, а сегодня – штиль. Завтра снова шторм…

– Я пюре приготовила. И котлеты, – послышался мамин голос у нас за спиной.

Мы обернулись: она стояла, закутанная в шаль, накинув пальто.

– Мам, застегнись. Ты из дома, а тут такая холодрыга.

– Не страшно, – тихо ответила она. – Ну пошли уже? Витя?

– Идем, идем, – важно отозвался отец и стал, пыхтя, подниматься. Потеребил куртку, отряхнул песок с ботинок. Казалось, чем больше от его суеты шума, тем глуше застрявшие в воздухе слова. Никто их не слышит, но они были произнесены. Как у китов – слишком низкие для человеческого уха частоты. Вот так и жили мама с папой – как два огромных кита, о смысле перекликов которых я могла лишь догадываться.

– Я, если честно, проголодалась, – стараюсь вернуть их к человеческой речи.

– Хлеб нужен? – подхватил отец.

– Да купила я уже. Пошли!

Поначалу мы ужинали в тишине. Мне, конечно, хотелось поговорить, но молчать было проще. Я боялась выдать чрезмерную радость или показаться слишком вежливой. Или, наоборот, быть нетерпеливой и подозрительной. Такое ощущение, что у нас на столе сдох медведь, но лучше соблюдать тишину: возможно, он все еще жив.

– К контрольной готовилась? Тебя в комнате не было слышно, – прервала молчание мама и подняла бровь, как будто именно так будет лучше слышно ответ.

– Да, готовилась. – На самом деле я весь день читала «Моби Дика», и об этом папа уже успел от меня узнать. – По физике. Весь день законы Ньютона разбирала.

– Умница, ты очень ответственная. Я было подумала, что, наверно, только полкниги «Моби Дика» – ну, это если учесть сегодняшнее положение закладки, – могло бы оправдать твое отлынивание от законов Ньютона. Но раз ты все же…

– Ну опять. – я перешла на шепот, уткнувшись в тарелку. Потеряешь бдительность, а мама-то продолжает следить.

– Просто. – не унималась она, – если ты думаешь попасть в университет по инерции – это я о первом законе Ньютона, – то зря стараешься: из этой глуши по инерции никуда не докатиться.

– Мама, что за пафосный.

– Нет, я договорю. Так вот, если ты думаешь, что тебе поможет туда попасть некий внешний толчок, – это я о втором законе, – то напрасно надеешься: у нашего папы для внешнего толчка слишком пустые карманы. Если же ты по жизни хочешь пробиваться вперед, отталкивая препятствия силой своей наглости, – закон номер три, – то из этого тоже ничего не получится: девочка ты не наглая, вся в отца.

– Мам, тебе бы репетиторством заняться. Я могу развесить объявления по всему Никольскому: «Физика доступным кухонным языком». Снизу еще припишем: «С примерами из вашей никчемной жизни». Народу набежит! Со всех концов села.

– Лен, дай девочке самой разобраться. Она толковая, не пропадет.

– Что значит «самой»? На что ей тогда родители? Росла