Когда налетел норд-ост - Анатолий Иванович Мошковский

— Ну в кого ты? — спросил Витька. — Братан твой не из робких, отец — тем паче. Такие, как ты, теперь не в почете. Учти и намотай на свой несуществующий ус. К тому времени, когда он вырастет, твердо усвой это… Уговорились?

— Нет, — отрезал Павлик.

— Смотри, пожует тебя жизнь! Подденет крюком за бок и потащит… Так уж устроено — или ты ее, или она тебя. Середки нет.

— Не ожидал таких теорий на этом пункту, — заметил отец.

Витька набил рот хлебом с маслом.

— Не нравятся?

— Мне-то что, а вот обществу и окружающим людям не очень улыбаются эти теории. Тебе она выгодна: делай что хочешь.

— А как же, — сказал Витька, — ненавижу пассивных и мямль: будь или рыбой, или крюком!

— Внимание, перед вами сидит отличный крюк! — сказал Игорь, и все за столом грохнули.

Аля утирала платочком слезы.

Витька пошел пятнами.

— Ничего, — сказал он, — с меня еще гривенник.

— Что-то много набирается, — сказала Валентина, — смотри, совсем обнищаешь!

— Это я-то? — захохотал Витька. — Дожидайтесь! Денежки не здесь, — он хлопнул себя по карману, — а вот тут! — он коснулся пальцами бугроватого лба.

Отец вздохнул:

— Человек ты, вижу, вполне современный, без иллюзий. Далеко шагнуть можешь… В известном смысле, конечно. Но… но я не сторонник таких действий. Старомоден, наверно, не знаю. Мы в ваши годы не так шли…

«А как ты шел?» — подумал Павлик, но не это сейчас было главное. Что-то должно было случиться, произойти на этом рыбацком стане… Только вот что?

Павлик отказался от второго стакана, но не уходил: ждал Игоря.

Сколько за этот день накопилось вопросов. О чем они успели поговорить с ним? О живописи, о жизни вообще. А про Тита, а про Витьку? А про… Нет, про Алю лучше не спрашивать, сам должен рассказать…

Брата он не дождался, Игоря куда-то увел Витька. Захватив по привычке альбом, Павлик пошел бродить по стану. Присаживался туда-сюда, хотел запечатлеть то ларек, то девчонок, стиравших на причале, то Ананьку с пилкой в руке… Не рисовалось: все получалось бездарно, сухо и точно, без мысли и настроения. Да и мальчишки-ротозеи мешали.

Говорить ни с кем не хотелось.

Павлик решил уйти на крайний причал вентерщиков, упиравшийся в плавни, и там в одиночестве позагорать. В трех шагах от причала он услышал голоса. На причале стояли Витька с Игорем. Павлик притаился. Его скрывали от них кусты.

Витька рывком стащил ковбойку и лег, подставив грудь и плечи солнцу. Игорь присел на причал, спустив ноги.

— Ну как? — спросил Витька, закрыв глаза.

— Что?

— Дела вперед не продвигаются?

— Не обижаюсь. С бумагой вот плохо, кончается. Даже детские альбомчики для рисования в Шараново не завезли.

— Откуда ж ей взяться? — сказал Витька. — Были бы мы лесной державой, а то ведь — камни, пески да тундра…

Игорь промолчал.

— А ты мазилка ничего, — продолжал Витька, — и не ждал. Упорный. При таком трудолюбии можно в люди выйти. К преклонному возрасту, годам к тридцати, будешь выставляться. Премию зубами уценишь.

— Во сне вижу.

— То-то! Духовной пищи у тебя тут хоть отбавляй, а про другое не сказал бы…

Игорь опять промолчал.

— Просто жаль иногда смотреть на тебя… С такими церемониться нечего: абордаж, хап — и твоя. И цены тебе не будет. Если, конечно, потом не оплошаешь, окажешься на высоте.

— Пробовал? — спросил Игорь.

— Случалось, — лениво, все еще не открывая глаз, процедил Витька.

— Действовало?

— Безотказно. Они сами церемониала не любят. Только вида не показывают.

— И все они такие? — спросил Игорь.

— Почти… — Витькина рука резанула воздух. — Все!

Павлик слушал не дыша.

— Об этом хотел поговорить со мной? — спросил Игорь.

Витька вдруг поднялся и сел.

— Слушай, кто она, в сущности, твоя Алька? Знаешь? Она…

— Дам в морду, — сказал Игорь.

— Ты? — Витька хохотнул. — Давно таким грозным стал? Или с приездом бати силу почувствовал? Ну чего молчишь? В целом ты ничего, нравишься мне. Характер есть. Будем держаться рядом… Хочешь?

Игорь смерил глазами расстояние меж собой и Витькой.

— И так немного, полметра. Куда уж ближе.

— Шутишь? Хорошо. Шутка — признак силы.

— Благодарю.

— Берусь за месяц сделать тебя стоящим парнем. Данные есть. И с ней ты быстро…

Игорь вскочил. Его кулак застыл в сантиметре от Витькиного носа.

Все в Павлике напряглось.

Витька не тронулся с места. Даже улыбка осталась на лице, словно прилипла к нему.

— Ты делаешь успехи, — Витька глядел в бледное, мгновенно похудевшее от напряжения лицо Игоря. — О себе даю справку: с первого удара правой вылетает от одного до трех зубов, со второго — столько же, левая слабей: только один. И этому научить могу. В этой части ты менее техничен.

Игорь отошел от него и отвернулся.

— Скидывай рубаху и не нервничай, ты еще при всех зубах. Если врач в Москве не выдрал.

— Пошел… — сказал Игорь. — Дерьмо.

Чувствуя, что разговор на исходе и они могут встать и застукать его, Павлик бесшумно вернулся к пункту.

Так и не смог он до самого вечера побыть с Игорем. Не станешь же приставать к нему с расспросами, когда он водит шершавой пилкой по крюку и сталь визжит и поет; не будешь с ним откровенничать, если рядом сидит Ананька с ехидными глазами…

После ужина большинство рыбаков потянулись к ларьку, Павлик пробрался в хатку Игоря. Ананька с Тамоном уже спали — это немало удивило Павлика. Игорь лежал на койке одетый и смотрел в окно.

— Садись, — он показал Павлику на койку и отодвинулся к стенке.

Павлик присел. Так много хотелось сказать, а он все не знал, с чего начать.

— Значит, мама ничего? — спросил Игорь.

— Сейчас ничего, — с готовностью заговорил Павлик, — а вначале… Все понять не могла, почему это ты…

— А ты на что? Почему не объяснил ей?

Павлик даже разозлился немного на брата.

— Ты уезжаешь, а мне объяснять?! Надо было поразговорчивей быть тогда…

— Верно…

— Хоть признался.

— Слушай, Павлик, а ты-то говорил старикам то, о чем я просил и на вокзале и в письмах. Ну чтоб знали, что со мной все будет в порядке?

— Говорил…

В дом вползли сумерки, и сразу стало как-то уютней, все предметы в комнате потеряли определенность и точность контуров. Легче стало говорить обо всем.

Павлик сидел на койке, полуобернувшись к брату. Лицо Игоря еще больше повзрослело, посуровело. В нем даже появилось что-то пугающее, чужое, что-то такое, от чего сжималось и щемило сердце.

— Устраивайся, — сказал вполголоса Игорь и похлопал по койке, — так удобней будет, и отдохнешь.

«Ага, — подумал Павлик, — он рассуждает, как все истые