Цепи меланхолии - Линда Сауле

– Миссис Шелл испекла для тебя яблочный пирог. Я положу его на тарелку, а ты слопаешь кусочек, договорились?

Чад издал тихий стон.

– Я почти ничего не ем. Пища такая тяжелая, куски просто невозможно глотать.

– В следующий раз принесу тебе супа, его глотать совсем не сложно. Подумай над моими словами, Чад. Бетлем – все же больница, и пока ты будешь здесь находиться, будешь чувствовать себя больным. Я говорила с Арлин, она подтвердила мои слова – ты можешь просто уехать, когда пожелаешь! Я уверена, что тебе станет лучше, как только ты выспишься на собственной постели и вернешься к выставке.

– Не могу даже подумать о том, чтобы выйти наружу. Наверняка там столько шума, что я тотчас отключусь, а я так привык к тишине. Пока полностью не исцелюсь, я останусь здесь, и прошу тебя передать Арлин, чтобы она оформила меня в Бетлем как пациента, потому что я чувствую, что быстро мне отсюда не выбраться.

– Еще чего! Тебя ждет выставка, диплом, Торп, твои однокурсники! И я тоже очень жду твоего возвращения.

– Выставка? Разве еще не поздно?

– Тебя не обмануть. – Аманда, казалось, смутилась. – Ты прав, с выставкой ты пролетел, они уже выбрали студентов, чьи работы будут экспонировать. Твоего имени в этом списке нет. Но ты все еще можешь получить диплом, как только самочувствие придет в норму. Торп сказал, что обо всем позаботится. Он все понимает, Чад. Мы все понимаем.

– Плевать мне на выставку и на диплом. И еще: я не болен, Аманда. Точнее, болен, но вовсе не считаю это наказанием. Я думаю, что прохожу через это испытание не просто так. Это очистительный огонь перед тем, как мне откроются врата знания. В мою душу заглянула печаль, но она не убила мои чувства, только окрасила их в другие цвета. Неужели оттого, что они стали тише, они перестали существовать? Пусть я все ощущаю иначе, но то, что внутри меня, по-прежнему живо, только оно уже не кричит и не требует, а просто находится. Как если бы всегда там было.

– Но ты справляешься?

– С приходом печали я стал внимательнее. Я теперь вижу мир простым и понятным и больше не могу обманываться. Все словно назвалось своим именем, понимаешь? Я должен прожить то, что может поместиться в моем сердце, и тогда я буду способен исцелиться. Тогда я буду готов. Вот только…

– Что? – Аманда внимательно слушала его.

– Вот только я не успеваю избавляться от нее. Кажется, грусти становится слишком много.

– А ведь я почувствовала ее. Еще в день нашего знакомства в галерее, когда ты так беззастенчиво любовался своим Курбе. – Аманда улыбнулась.

– Которого ты назвала кротом, выползшим из норы.

– Точно! – рассмеялась Аманда. – Ты был так нацелен найти себя…

– Не стоило так смотреть на искусство.

– Как же стоит на него смотреть?

– Оно не нуждается в зрителях, потому что создано не для них. Я был слишком беспечен. Забыл, что муза всегда говорит на языке печали. Тише, – проговорил он, делая предупреждающий жест. – Он снова вернулся.

– Кто?

– Колокольчик. Я так давно не слышал его, но вот снова. Как будто и не замолкал вовсе.

– Я ничего не слышу.

– Это опасный звук, Аманда, хорошо, что ты его не слышишь! – Он попытался улыбнуться и слегка подвинулся, чтобы она смогла присесть на край его постели.

– Что с того, что он звонит? – примирительно произнесла она и погладила через покрывало его слабое колено. – Не стоит так волноваться.

– Ты не понимаешь… – прошептал Чад, продолжая напряженно вглядываться в белизну стены, будто пытаясь заглянуть за пределы палаты. – Каждый раз, когда он звонит, во мне непременно что-то умирает. Иногда это воспоминание, иногда какое-то слово. В прошлый раз, когда он звонил, я не смог вспомнить, бывал ли когда-нибудь в зоопарке. Мне пришлось представлять всех животных, каких только я мог вспомнить, но я так и не понял, вижу я их живьем или это лишь картинки, которые попадались мне в книгах. А теперь этот звон, и это означает одно: что-то снова исчезнет, покинет меня. Пусть бы это была не ты – я не хочу забывать о том, что ты приходила, ведь ты так ласкова со мной, я жалею, что дурно вел себя.

– Не стоит. Это я была слишком настойчива, мне следует почаще одергивать себя.

– Не говори так, – горячо произнес Чад. – Ты настоящее сокровище! Я рад, что ты подошла ко мне в тот день, потому что я никогда не посмел бы этого сделать. Теперь ты сидишь здесь и смотришь, как я страдаю, и я мог бы сказать, что сделал глупость, когда отверг тебя, а ведь ты открылась мне…

– Чад…

– Но даже сейчас, когда я оглядываюсь на нашу встречу, я понимаю, что сделал правильный выбор. Несмотря на то что я теряю себя по кусочкам, не могу есть и спать, я рад, что предпочел Бетлем – с его таинством, людьми, утратившими рассудок, обретшими взамен нечто другое. И в такие минуты я спрашиваю себя: стоило ли оно того? Понимаю ли я, от чего отказался?

– И каков твой ответ? – шепнула Аманда.

– Я отрекся от радости мгновений, которые могли у нас быть… Но я сделал бы этот выбор снова.

– Жить без любви?

– Я художник, и я сумел сохранить рассудок, даже ступив на его темную сторону. Да, я не слишком здоров, но могу гордиться тем, что мне удалось сберечь себя, теперь я привит. Мне повезло больше, чем другим, ведь они потеряли эту ценность, не способны осознавать себя, а я да. Это и есть моя жизнь, и она вовсе не бедна от того, что в ней нет объекта. Напротив, она намного более полна, ведь одиночество – это не отсутствие ближних, но присутствие всего существующего в этом мире. Я не отказался от тебя, а лишь согласился на большее. На то, что может предложить искусство.

– Ты обокрал себя.

– Напротив, я стал богаче.

– Ты устал. – Аманда спокойно поднялась и подтянула одеяло повыше, заметив, что Чад дрожит.

– Прости, я не должен был говорить этих слов.

– Я не стану жалеть себя. – Голос Аманды приобрел решимость. – Еще никому это не помогло.

– И все же ты достойна восхищения. Не знаю, что ты увидела во мне, но я недостоин такой преданности.

– Все это не имеет значения…

– Не думай, что я не способен увидеть красоту. Просто я не чувствую в себе