Земля под снегом - Эндрю Миллер

– Не сегодня, – сказал он. – Я еще с ним не побеседовал. Его трудно изловить.

– Как парусную ящерицу.

– Скорее как лопастеносного хамелеона.

– Ты сбежал от них сейчас?

– Решил пропустить первые три-четыре приема напитков. Как там Тедди?

– Я машу ему в окно, а он машет мне. У него штаны мешками обвязаны.

– Молоко забирали?

– Я видела вчера, как он грузил фляги на трактор.

– Хорошо. Как бык поживает?

– Скучает по тебе.

– А что с погодой?

– Небо как раскаленная вскрытая раковина, – сказала она.

– Что?

– Это я в твоей книжке вычитала, – сказала она. – В одном романе на полке в кабинете.

В трубке раздались гудочки. Она услышала, как упала монетка.

– Еще раз загудит, и я потопаю, – сказал он. – Мелочь на исходе.

– Значит, сегодня тебя не ждать?

– Если я уеду, не побеседовав, вся поездка теряет смысл. Постараюсь завтра во второй половине дня вернуться. Самое позднее в воскресенье. Сможешь выдержать?

– Выдержу, куда мне деться-то. Как братец?

– Чарли? Невозможен. Несет всякую ахинею.

– Хотя на самом-то деле ты очень даже рад его повидать.

Он засмеялся.

– Да. Рад, как ни странно.

Оба умолкли. На заднем плане, как шумящая раковина, восьмимиллионный город.

– Ты точно ничего? – спросил он.

– Кошка куда-то пропала.

– Ходят истории, – сказал он, – про то, как кошки сосут молоко у коров. Встают под выменем на задние лапы. По-моему, старый Ричи мне говорил.

– Значит, скорее всего, вранье, – сказала она.

– Скорее всего.

Снова гудочки. Наскоро попрощались, перебивая друг друга. Ей показалось, она слышит автобус. Потом связь прервалась, и она положила трубку. Постояла у письменного стола, руки на животе. Ей тревожиться надо из-за того, что он не растет, или радоваться? Спала она в этот раз на софе. На одном ее конце – скомканная постель. На полу пепельница, почти пустая пачка «эмбасси», лампа из кухни, роман («Жюстин» Даррелла), который она начала читать в половине второго ночи, когда во всех лампочках, будто они крикнули хором, вспыхнул свет. Перед камином защитное кольцо, которое она себе сделала: манометр наддува, отцовский цейсовский фотоаппарат, набор таблеток из бельевого ящика, ее вязание, снимок коровы в венке, два августовских номера «Фермерского еженедельника» за 1961 год. Не очень-то все это ей помогло.

Поднялась в спальню. Открыла гардероб и начала пересматривать вещи, сдвигая вешалки по металлической штанге. Выбрала платье из ангорской козы и красной шерсти, под него взяла розовую креповую комбинацию. Достала чистое белье, пару зимних чулок; затем стянула с себя и бросила на пол все, что на ней было, и облеклась в прохладу новой одежды. В ванной накрасилась. Там от холода изо рта выдыхался пар. Вставила сережки (лепестки из стразов вокруг крохотных пурпурных аметистов). Из коробки на гардеробе – пришлось встать на стул – вынула свою кроличью шапку. Надела пальто и застегнула до подбородка. День уже выстраивался как воспоминание. Посмотрела на будильник у кровати, посчитала в уме и решила, что если напрямик через Парри, то успеет на поезд в середине часа.

В кабинете, где камин еле теплился, подняла с пола голубой треугольничек дексамила и проглотила с холодным чаем. Завернула в платок и опустила в сумочку две таблетки нембутала. Фотографию коровы – тоже в сумочку рядом с библиотечным абонементом. Стала рыться в столе в поисках денег и нашла три фунтовые купюры под обложкой в конце молочного журнала. На кухне открыла топку «рейберна» и всыпала что оставалось в ведерке. Надела сапоги и перчатки. В сетчатую сумку положила туфли на низком каблуке. Когда открыла переднюю дверь, от жгучего морозного воздуха перехватило горло, и она закашлялась. Отдышавшись, двинулась через сад, вышла через калитку с застрявшей в снегу открытой створкой в дневное сияние поля. Там виднелись следы – ее собственные вчерашние и другая цепочка, которая тянулась по снегу как-то неуверенно, с запинкой, виляла и блуждала, словно некое слепое существо находило и теряло запах. Но животное было двуногое и в сапогах. Айрин? Кто еще отправился бы через поле? Айрин вернулась! Айрин стояла у фермерского дома, стучалась в дверь бог знает как долго, но ей не открыли (жена фермера лежала на софе в отключке).

Она пошла по полю широкими шагами, верхи сапог терлись об икры сквозь чулки. Ей представилось, что снег вдруг окрашивается кровью – каплями, а там и сгустками. Коттедж из сада при нем выглядел ровно так же, как вчера: безжизненность, все окна темны. Постучалась в заднюю дверь, подергала ручку. Переместилась к кухонному окну, прильнула к стеклу лбом. Конверт по-прежнему на столе, но сейчас рядом с ним пустая бутыль. Она там была? Вроде бы нет, хотя вчерашний день казался бесконечно далеким, а ее вчерашнее «я» – младшей сестрой, которой еще предстояло узнать, почем фунт ночного лиха.

Оглядела, сколько могла, плиточный пол. Никто на нем не лежал. Всмотрелась в дверной проем между кухней и гостиной. Постучала, не снимая перчатку, по стеклу пальцем, подождала. Дексамил начал действовать, потянулись первые волоконца. Несколько часов голоса будут дохлые, будут валяться навзничь беззвучно, хоть и с раззявленными ртами. Они такого не любили (свои понятия о достоинстве) и потом на ней отыграются, но это будет потом. Когда отступила от окна, оно сделалось зеркалом. Ухватило ее – без неласковости, насколько возможно без нее ухватить: фигура в саду на белом фоне зимнего дня. Нет, с Айрин все хорошо. Айрин в ней не нуждается. Айрин где-то на юге, теплый ветерок колышет белые занавески, слышен стук теннисного мячика…

Обогнула дом и вышла на дорогу. Снег оттуда счистили в глинистые канавы по обе стороны. От холода заслезились глаза, и она встревожилась, что тушь потечет. Хотя какая разница.

Она позвонила родителям из учительской. Ее окно выходило во дворик. Железный столб, утоптанный снег. Трубку взял отец. Сказала ему, что случилось с поездами. Объяснила, насколько сама понимала, где сейчас находится.

– Нечего им было из Гилфорда выезжать, – сказал он.

Передал трубку матери, и Айрин объяснила все еще раз. Мать спросила, когда теперь ее ждать.

– Я думаю, я просто вернусь в коттедж, – ответила она. – Мне кажется, так будет лучше. Обсудим все это с Эриком.

– Твой папа был в ярости.

– Правда? Я не хотела вас огорчать.

– Само собой, мы огорчены.

– Мне очень жаль, – сказала Айрин. Надеялась, набирая номер, что их голоса ее подбодрят, но теперь подумала – зря им тогда сообщила, не надо было. От воспоминания о том своем утреннем звонке у нее вспыхнули щеки. – Возможно, я погорячилась, – сказала она. –