Земля под снегом - Эндрю Миллер

– Я живу на ферме, – продолжала Айрин, – и у нас множество разных животных. Большей частью коровы, и нам нравится давать им интересные клички…

Час она сидела в новом кафе на Бродмиде (стены мандаринового цвета, гнутые фиберглассовые сиденья, юные парочки) и не ела свои макароны с сыром в сухарях. Потом пила в пабе портвейн с лимонадом. С ней заговорил было мужчина, но отошел, когда сказала ему, что портвейн – лучшее средство от тошноты беременных. Сейчас она в тепле, и это чуть ли не самое главное. Два больших кинопроектора «Кэли», запах угольной пыли, звук лентопротяжного механизма. Она глядит в зал сквозь поцарапанное стекло смотрового окошка. На экране Натали Вуд целует Уоррена Битти. Дымный, темный зал не полон, едва половина. Прозвучал сигнал – полторы минуты до пуска второй бобины. Она услышала, как Байрон перешел к дальнему проектору. Ждала, когда появятся предупреждающие точки на верху экрана. Первая точка – включай мотор; вторая – крути.

– Вот, – сказала она, но он и сам видел.

Пошла вторая бобина. Казалось, тут легче легкого что-нибудь сделать не так. Он вернулся к первому проектору и снял с него бобину. Она смотрела, как он работает. Фильм уже видела, не новинка. Он начал ставить третью. Проверил угольные стержни лампы. Хотя курить тут вообще-то нельзя, она выпросила у него сигарету и вновь повернулась к окошку.

В перерыве он свинтил крышку с бутылки рома и налил ей и себе.

– Ну, будем, – сказала она.

Выпили – она жадно, он спокойнее. Он изучающе глядел на нее поверх стакана.

– Ты не представляешь, какой холод на этой ферме, – сказала она.

– Всюду холод, – сказал он.

– Наверняка жалеешь, что ты здесь, а не дома.

– Что не дома? Каждый день жалею.

– Думаешь, вернешься когда-нибудь?

Он пожал плечами. Шел восьмой год, как он в Англии. Последние два он знал, что это навсегда.

– А твой-то где сегодня? – спросил он.

– Билл?

На секунду она вообразила, что он, может быть, про ее отца. Он кивнул; она объяснила.

– Тебе бы с ним бы лучше было поехать.

– Кто-то же должен следить за фермой.

– Это ты за фермой сейчас следишь, Рит?

Она показала ему язык. С полминуты они молчали вместе. В зале звучала музыка. Музыка между сеансами входила в обязанности Байрона. Сегодня это был Чарли Паркер, «Ночь в Тунисе». Он часто выбирал эту вещь.

– Ну, а Глория-то как? – спросила она небрежно, не глядя на него.

Иногда он с ней делился, иногда нет. Зависело, похоже, от того, как в данный момент он на все это смотрит, на них с Глорией, на те прошлые дела.

– Глория нормально.

Она ждала.

– Знаешь, что она затеяла? – спросил он.

– Я ничего про нее не знаю.

– В вечернюю школу пошла.

– Глория?

– Два раза в неделю на автобусе. С полной сумкой книжек.

– Она же не любит автобусы.

– Где-то на краю города. Ни разу не пропустила.

– Ничего себе… – Рита нахмурилась. – …вечерняя школа. – А потом, негромко: – Я рада за нее. – И действительно была рада, хотя картинки очень плохо между собой увязывались. Вот они вдвоем идут домой в таком часу ночи, когда даже соблазнители угомонились и спят, шелестит атласное платье Глории, на ней гусарская курточка с лисьим воротником – подарок одного из постоянных партнеров. И вот тебе Глория на муниципальном автобусе, в салоне суровый желтый свет, она едет с сумкой на коленях в вечернюю школу на краю города. Перемениться, стать другим человеком – это оно и есть? Делаешься тем, о чем все прочие и помыслить не могли, оставляешь их с носом? В дурманном бархате покоев внутри ее головы сонные голоса пошевелились.

– По некоторым предметам идет на высший балл, – сказал он.

– Да что ты!

– Попробует в университет.

– У нее получится.

– Думаешь?

– Конечно, получится.

– По-твоему, в университете пруд пруди таких, как моя сестра?

– Шестьдесят третий год, Байрон. Мир меняется.

– Меняться-то он меняется. Во что превращается – и говорить не хочется.

Она подняла стакан.

– За Глорию.

– За Гло, – сказал он, чокаясь.

Прозвонил звонок: конец перерыва. Он встал, вдруг заторопился. Рита опять повернулась к окошку. Смотрела, как мороженщица не спеша идет в свою комнатку под экраном, задергивает занавеску. Несколько секунд виден был ее силуэт за тонкой тканью, потом свет стал гаснуть, и она пропала.

Последний сеанс кончился, тяжелые двери были закрыты, вечерняя выручка подсчитана, часть мусора из-под сидений убрана (однажды – знаменитый случай – они нашли в бельэтаже ножной протез), и они собрались – Тони, его жена, билетерша, Байрон и Рита – в розовом свете буфета в фойе. Рита отпускала шутки, скрипела зубами и пила джин. Когда, пошатываясь, отлучилась в дамскую комнату, Тони и его жена переглянулись. Тони повернулся к Байрону.

– Кому-то провожать ее на вокзал, – сказал он.

– Мне, похоже? – спросил Байрон.

Все промолчали.

Пошли через Сент-Полз[69] по тротуарам, кое-как отскобленным от снега, с участками льда. Все в этой части города было ему досконально знакомо: тени в дверном проеме, то, как свет фонаря падает на окно четвертого этажа, кто приходит, кто уходит и в какие часы. Он тосковал по новым краям, хотел пройтись в просторном легком костюме по какому-нибудь городу вроде Александрии, где все пышет необычностью, где само небо необычно. Она держалась за его локоть. В ней играла какая-то жилка. Он не знал, что за прихоть у нее на уме, но прихоть точно была.

В начале Портленд-сквер вместо того, чтобы повернуть в сторону Причард-стрит, она потянула его через площадь дальше. Перед ними возник неоновый вигвам, то голубой, то зеленый, то снова голубой.

– Ты смеешься? – сказал он.

– А что, почему нельзя?

– Ты знаешь почему.

– Быстро глотнуть чего-нибудь, – сказала она.

– Ни за что.

– Десять минут. Один последний глоток.

– Ты понимаешь, что значит «нет»?

Она улыбнулась ему, прошла несколько шагов без поддержки и позвонила в дверь. Через продушину под ее ногами сочилась музыка. Открыл молодой человек в замшевом пиджаке. Спросил, состоит ли она в клубе.

– Я тут работала, – сказала она, – а вас не припоминаю.

Протиснулась мимо него и пошла вниз по лестнице.

В клубе было довольно людно, но пока еще не битком. Когда битком, тебе приходилось проскальзывать меж разгоряченных тел, мужские ладони лезли отовсюду. Пройдя через темноту у лестницы, увидела Юджина – он смешивал напитки и поддерживал как минимум две беседы с мужчинами, наклонившимися над стойкой. Она села на край красной скамейки, откуда видны были и