Земля под снегом - Эндрю Миллер

– Или то, что имела и имею. Сколько мне выждать, прежде чем поведу малыша в психушку знакомиться с дедушкой?

– Ты просто себя запугала. Все будет нормально, вот увидишь.

– Байрон говорит, ты в вечернюю школу пошла.

– Самое умное, что я сделала в жизни.

– Хочешь быть учительницей?

– Хочу быть женщиной с мозгами.

– Сейчас медсестрой работаешь.

– Да, в больнице.

– Униформа – глаз не оторвать.

– Мне сразу скажут, если что с ней не так. Там строго. Эту неделю я утренняя. Завтра вставать в пять.

– Прости меня.

– Ничего.

– Не надо было мне сюда.

– Да брось ты.

– Ты не сердишься?

– С чего мне сердиться?

– Не знаю. Я везде пятое колесо.

– Я не сержусь, Рит.

– Я всегда могу сделать то, что в тот раз сделала.

– В тот раз?

– У Нэнни Симпсон.

– Ты смеешься?! Не смей, слышишь? Тогда было одно, сейчас другое. Ты замужем сейчас. У тебя муж, у тебя дом. Забудь про то место. И про «Пау-вау» забудь, и про Юджина, и про всю эту дурь.

Она повернулась к ней, стала ее рассматривать, эту подругу свою, которую не видела бог знает сколько. Халат был ей велик. Она сидела в нем больным ребенком, за которым надо ночью приглядывать. Ей очень скверно сейчас? Очень она растеряна? Насколько это серьезно? Крупной ссоры между ними не было. Уже и не вспомнишь толком, из-за чего тогда поругались. Холодок, недопонимание, кое-какая правда в глаза (Глория – Рите). У нее свои неприятности были в то время, свои беды, и не имела Рита права говорить, что понимает вещи, которых она не понимала и понять не могла.

Она убрала с софы блюдце и чашку и подтянула к себе Ритину голову, положила на грудь. До этого бросила шиллинг в газовый счетчик, и с полчаса еще камин будет гореть хорошо. Стала гладить Риту по голове. Ей был знаком ее запах. Начала говорить с ней успокоительно, перешла на тот голос, который с острова привезла. Она помнила, как он нравился Рите, этот язык, наполовину речь, наполовину пение, голос, каким в то давнее время ее успокаивали мама и бабушка. От него сердце бьется тише. Оба их сердца. И у младенца в утробе? Она вытягивала, как яд, холод из Ритиного тела. Чувствовала, как она мягчеет. И сама уже наполовину спала. От газа делаешься сонной, а сколько она в отделении сегодня миль пробегала… Положила голову на подушку. Из комнаты Байрона дальше по коридору доносилось пение Толстяка Домино: «Я хочу проводить тебя домой, прошу, позволь мне проводить тебя домой…»

Чтобы тебя подержали в объятиях. Разве не всем этого хочется? Чтобы подержали хотя бы одну ночь.

Она скользнула дальше в сторону сна, к его безмятежности. Рита свободно обвила рукой ее талию. В вечерней школе в прошлом семестре им показывали слайды разных картин, и на одной, Тулуз-Лотрека, две женщины спали в кровати под теплым одеялом, видны были только их головы, и, хотя они обе были рыжие, она сразу подумала про себя и Риту. Учительница сказала, что они, вероятно, проститутки, но учителя могут и ошибаться.

Его отец стоял в дверях. Билл вылез из постели. Надел поверх пижамы пиджак, стал искать носки и увидел, что не снял их, ложась спать. Отец смотрел на все это. Наконец Билл вытащил из сумки папку и пошел следом за отцом по коридорам ночного дома.

Кабинетов у отца было два, один в подвале, другой на чердаке. Они отправились на чердак. Если придут гестаповцы, или лондонские полицейские из Летучего Отряда, или близнецы Крэй[71] – кабинет на чердаке будет последним оплотом, местом последнего боя, где ты не дашься им в руки живым.

Там стояли серые стальные шкафы и письменный стол на металлическом каркасе; была электрическая плитка, был сейф – этакий неподъемно замкнутый рот. Барная табуретка, стул, обитый красивой итальянской замшей мягкого коричневого оттенка, и еще один стул, похожий на школьный: простая желтая древесина. Маленькое окно, выходящее на зады, смотрело в сторону Бермондси. Что под звездами, что под тучами.

Отец был в халате с персидским огуречным узором, на шее желтый шелковый платок. На ногах черные кожаные туфли, и под халатом, похоже, на нем была та же одежда, что днем. Для тепла он включил плитку. От ее конфорок шел запах некоего надвигающегося электрического бедствия. Отец налил себе и Биллу по стаканчику бесцветного напитка. В пепельнице на столе лежала половинка сигары, и он, бережно размяв, зажег ее от клочка бумаги, который заставил вспыхнуть, поднеся к конфорке. Он спросил, как зовут будущего ребенка.

– Пока никак не зовут.

– Элизабет, – предложил отец. – В честь королевы.

– Да, – сказал Билл. – Возможный вариант.

– Или Уинстон.

– Маленьких Уинстонов сейчас, я думаю, великое множество.

– Может быть, Билл?

– Билл?

– Билл-младший.

– А как бы ты посмотрел, если бы я назвал его в честь тебя? – спросил Билл.

– Ну, для этого, – сказал его отец, – тебе вначале надо мое имя узнать.

– По-моему, я его знаю, – сказал Билл. – Я видел твое свидетельство о натурализации. Оно лежало у тебя в бумажнике.

– Ты заглядывал в мой бумажник?

– Это очень давно было.

Отец кивнул.

– И ты хочешь, чтобы мальчика звали Йожеф Шомодьи?

Услышанное из уст отца, имя взволновало его. Почему – поди знай. Некое соприкосновение с правдой, с историей. Сами эти звуки приоткрыли дверь в некий двор – ровно настолько, чтобы увидеть собравшихся там людей. Затем, к облегчению для Билла, дверь снова захлопнулась.

Выпили. Билл открыл папку. Начал разъяснять отцу план переустройства ангара. Звучало как волшебная сказка – еще бы, в два часа ночи так что угодно будет звучать. Он положил страницу с цифрами перед отцом на стол.

– Ты бы маме это показал, – промолвил отец. – Она ходячий компьютер. Не человек, а Ай-би-эм.

– Хорошо, – сказал Билл.

– Она нездорова.

– Да?

– С чего ей быть здоровой? – Не глядя на цифирь, отец тронул угол листа тупым пальцем. – Тут все сходится?

– Да, – сказал Билл. – Пересчитывал много раз.

– Автоматика?

– По максимуму.

– Как ты к людям относишься?

– К некоторым – хорошо, – сказал Билл.

– А к жене?

– Хорошо.

– Когда ты был маленький… – начал отец. Сделал жест сигарой. И не стал договаривать.

– Ты будешь спящим партнером, – сказал Билл.

– А если проснусь?

– Тебе не понадобится.

– Раз в год можешь присылать мне большой стейк.

– Раз в месяц, если хочешь.

– Я не богач какой-нибудь, – сказал отец, осклабившись.

– Само собой, – сказал Билл.

– Банк тебе что-нибудь даст?

– Если