В свободном падении - Антон Секисов

лица, все мои руки, колени, даже нос, были в этой вонючей химии, я кашлял и чихал, как одержимый, сопли и какие-то другие жидкости из лицевых отверстий стекали на пол, смешиваясь с химией. Я чувствовал, как химикатные частицы внедряются мне под кожу, в голову, медленно разъедают мой мозг. Голова кружилась, как карусель, на которой я никогда не катался. И никогда не покатаюсь уже, подумал я почему-то обречённо. Хотелось плакать. Я продолжал мыть. Я ползал по полу на промокших коленках, матерясь и скользя ещё долго, сколько хватало сил. А потом из носа снова полилась кровь. Бурная, обильная, она смешалась с химией, с размокшей грязью, превращая это всё в рыжеватое густое месиво. С трудом, с хрустом в коленях я поднялся на ноги, чтобы подвести предварительный итог. Он был неутешителен. Грязи, кажется, стало только больше. Только теперь она была липкой, мокрой и с запахом химии. Не останавливая кровь, прямо так, капая ею на пол, я прошлёпал по грязной ядовитой луже к запасам вина, вытащил бутылку, сделал много жадных, необходимых глотков. На обратном пути поскользнулся, упал в месиво, расшибив локоть. «Блядь, блядь, блядь. Merde! Salop! Факинг ёбаный щит»! — произнёс я, интенсивно и гневно потирая ушиб. Проклятая грязь смеялась надо мной. Рассвирепев, в соплях и слезах, я покидал поле брани, как покидал его в школе, спасаясь от побивших, надевших мне на голову собственные трусы хулиганов. Нужно было срочно принять утешительную, очищающую ванную. Я выкрутил оба крана, заткнул позорное отверстие резиновой пробкой. Столб бурлящей воды ударил о ржавое ванное дно. Вода побежала.

Я с трудом разместил внутри слишком громоздкое для компактной советской ванны своё немощное тело. Очевидно, советским людям полагалось быть маленькими, ибо маленькой человеческой особью быть гораздо универсальней — такого человека можно уместить в танк и запустить на ракете, большой же человек беспомощен и нелеп, буржуазно излишен по своей сути. Я вспомнил советского человека, которого знал — деда. Переживший военный голод, мой дед был очень невысок, судя по всему он легко и свободно умещался в ванной.

Уперевшись стопами в стену, я наконец улёгся, утихомирился. Вода, набиравшаяся стремительно, была подозрительного молочно-белого цвета. Я вылил в неё шампуня, чтобы сгладить впечатление. На поверхность вылезла обильная, пушистая пена. Я погрузился в неё с головой, несколько раз, чувствуя, как потихоньку избавляюсь от всосавшихся в тело ядов.

«Но ничего, — грозил я из запертой ванны далёкой и неприступной кухне, — мы ещё повоюем!»

Я лежал, возложа руки на края ванной и думал вот о чём. Жестокая, жуткая реальность обступала меня со всех сторон, круг этой реальности сжимался: сперва группа, потом работа, Майя, военкомат, всё это преследовало меня там, за дверью, стучалось в дверь, но не умело войти, внедрится на мой островок безопасности. Теперь агрессивная реальность проникла и сюда, в мою обитель, оттеснив меня в крохотную ванну. Отступать было некуда, оставалось только наступать. Лёжа в пене, я медленно прихлёбывал вино и выпускал из лёгких сигаретный дым. Я готов, готов принять бой, ничего, вот только наберусь сил.

В дверь позвонили. Я выскочил из ванны, обтекая пеной, вытерся единственно оставшимся полотенцем для рук, обвязался вокруг пояса им же и пошёл к двери. Уже подойдя к ней, я понял, что громко шлёпал ногами и наверняка шаги мои слышны за ней. Таиться смысла не было, поэтому я отчётливо произнёс из коридора: «Кто там?» «Наргиз.» Это Наргиз. Но почему так рано? Ещё ведь полчаса. Я открыл дверь.

Она прошла в коридор торопливо, не сразу заметив, в каком я виде предстал перед ней. Я поймал её, летящую мимо, прижал к себе и поцеловал в губы. Чуть не лишился полотенца в момент поцелуя, но неожиданно ловко ухватился за него, не дав краям расползтись. Я был ещё слишком мокр, судя по тому, что оставил на её курточке тёмные отпечатки. Наргиз отстранилась и сказала строго: «Немедленно иди оденься». Я кивнул и пошлёпал в комнату, про себя отметив некоторую нервозность во взгляде, в мимике Наргиз.

— Ты пришла раньше… — констатировал я из комнаты, разоблачаясь.

— Да… просто дома не сиделось. Я помешала?

— Нет, конечно же… я сейчас, — я быстро влез в узкие джинсы, одев их на голое тело, светлую рубашку, застегнул на пару пуговиц, безнадёжно запутался, надевая носки. Носки липли к мокрым пальцам, не желали налезать.

— Мне можно? — поинтересовалась, стоя под дверью, Наргиз.

— Да, проходи.

— Точно? — Наргиз была недоверчива.

— Точно, точно, — подтвердил я.

Наргиз была в узкой юбке и тонкой открытой блузке, пожалуй, слишком открытой, однако открытость её была спрятана коротким остроплечим жакетом. Я сразу же пожалел, что поскупился Наргиз на цветы. Такие девушки не могут существовать без цветов, пусть купленных даже и на последние деньги.

— Ужас, — кратко прокомментировала она состояние квартиры. Сделав несколько шагов по гостиной, она осторожно присела на край подоконника.

— Месяц назад был беспорядок, но по сравнению с тем, что я вижу сейчас, здесь было чисто. — Я, поверженный борец за квартирную чистоту, обречённо кивнул. Наргиз посмотрела на меня снисходительно, как на совсем уж беспомощное дитя. — Хорошо, что я прихватила с собой кое-что.

Только сейчас я заметил в руках Наргиз два целлофановых пакета. Из одного из них она достала резиновые перчатки и чистящее средство.

— Ты что, собираешься сейчас убираться?

Наргиз кивнула, разворачивая второй пакет. В нём были сменные вещи.

— Теперь переодеваться буду я. Но убираться я буду только здесь, в комнате. На кухню я заглядывать боюсь. — Призналась Наргиз. — Мне всё ясно уже по исходящему оттуда запаху… по запахам.

Балансируя между стыдом и умилением, я пошёл готовить нам трапезу. Милая моя Наргиз. Идеальная женщина, идеальная жена… Как хорошо нам может быть с ней. Идиллические картины представали передо мной, пока я громыхал сковородками.

Я представил, как мы будем сидеть с ней бок о бок, длинными летними вечерами, будем есть и смотреть что-нибудь пёстрое и бессмысленное по ТВ, прижиматься друг к другу, а потом, вконец отупев от мельтешения глупых движущихся картинок, отключим его и будем заниматься искренней и горячей Любовью в деликатной тишине. Только старый диван будет натужно поскрипывать, но он не сломается, нет, выдержал же этот герой слонопотама Фила и слонопотамих-девушек Фила, выдержит и нас, лёгких и изящных, словно лани. Вздыхая от переполняющей меня нежности, выпуская чрезмерную свою нежность через частые выдохи, я принялся перемешивать всевозможные ингредиенты: рис, овощи, индейку, пытаясь придать этому месиву пристойный, быть может, даже торжественный вид. Я ощущал беспричинное счастье.

Разложив порции по глубоким тарелкам, я