В свободном падении - Антон Секисов

траве и сосущим шишку, спокойным и задумчивым. Однажды зимой он вернулся из леса, отряхнул от снега детские санки, поставил на печку и только потом сообразил, что на санках не хватало меня. А я лежал в сугробе, в своём комбинезоне, тугом и неповоротливом, устремив равнодушные глаза в небо. «Всё о бабах своих думает», — возмущалась бабушка злобно. Наверное, думал и о них. Но не только. Нельзя же столько времени о женщинах думать, не тот предмет. Дед был мечтателем. И, как всякий мечтатель, констатитровал я, закрывая шкатулку, никаких материальных ценностей после себя не оставил.

Через несколько дней я взбирался по эскалатору, негромко напевая от радости. Казалось, радоваться было особенно нечему: все эти дни я очень плохо питался, оттого критически похудел, побледнел и был обессилен. Иссяк-таки алкоголь, и несколько мерзких крупных прыщей образовалось на физиономии. Приходили люди из военкомата, снова с утра, звонили, дышали на дверь. Звонила Майя, опять, но я не брал, отключался, от злобы стуча по стенам. Наконец, бесславно кончилась моя попытка заёма денег у соседа Мити.

Он открыл мне дверь в спортивном обличье, хотя вроде бы не бежал и бежать не собирался, и был весь в поту, конь взмыленный. Была его бабушка, вспоминала мне детские мои шалости, но даже не угостила ничем, чая не подала, заставила слушать её дребезжание стоя.

Потом сидели в Митиной комнате, где он демонстрировал мне планы тренировок, снова хвастался убывающим своим весом, потом мучительно скучно рассуждал о новинках на рынке мобильных телефонов (он, оказывается, работал клерком в телефонной корпорации). В довершение, попытался поведать мне историю своей несчастной любви (боже мой, ещё одно разбитое сердце!). Как я и думал, Митя истязал себя, чтобы понравиться какой-то планктоновской тёлке из офиса. Я послушал его терпеливо, минут пять, но потом почувствовал, что падаю в голодный обморок и напрямую попросил занять мне денег, тысячи три, до первой зарплаты. Митя, извиняясь, пустился в путанные какие-то объяснения, так что я махнул на него рукой, напоследок высказав что-то обидное о его весе. Может быть и зря.

Ну, а причина для радости была одна — поднимаясь по эскалатору, я держал за руку Наргиз, и та, покорно идя следом, не забывала саркастически надо мной потешаться. Мы шли на репетицию группы, ей было это любопытно. «Даже если там будет мат и всякие другие непристойности?» «Даже если будет, — охотно кивала Наргиз, — но лучше, если бы их всё-таки не было».

До знаменательного концерта оставалась неделя, и на репетиции настоял я сам, потому что, как выяснилось, дела группы больше никого не интересовали. Фил носился, понятно, с диссертацией своей, у Киры снова была работа — другой зоомагазин, и странные её отношения, в которые я не хотел вдаваться. К Вадиму же, было похоже, вернулась его возлюбленная Йоко-Аня (не знаю, умолил ли он её, следуя всюду за ней в слезах и на коленях, или же просто её отшвырнул от себя «тортик», и Ане ничего не осталось, кроме как подобрать всюду ползший за ней сопливый мусор), во всяком случае, по телефону Вадим был собран, неразговорчив и деловит, не пожелал слушать моих новых песен и быстро повесил трубку.

Мы пересекли серпантин дорог, углубились в заводские джунгли. Шоссе гремело позади, и приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. У вокзала, странно нелюдного сегодня, стояла машина, чёрный отмытый фургон с православной символикой. Молодой поп возвышался над откидным столом, сжимая в руках половник с длинной рукояткой. В очередь к нему выстроился местный люмпен-пролетариат: бомжи, гастарбайтеры. Из большого котла поп наливал им скупые порции дымящейся похлёбки. В желудке тревожно засосало, и я подумал о том, что если бы не шёл под руку с Наргиз, пошёл бы и за своей порцией. Меня бы, наверное, даже приняли за своего: рваные джинсы, лохмы волос, кеды рваные. Гитара ещё эта на плече, чужая, дурацкая, больно врезалась в спину.

На репбазу мы пришли первыми и остальных дожидались у кирпичной граффити-стены. Я курил, щурясь на солнце, Наргиз озиралась слегка испуганно.

Первым появился Вадим, в белой футболке, весь в дорожной пыли, тяжело согбенный под грузом аппаратуры. Сначала он не заметил Наргиз, молча ввалился в узкий проход, задевая стены и потолки своими приборами, потом чуть не упал на крутых ступеньках, еле дотащил всё до лавки, уронил себя и вещи на неё, и только после этого обнаружил Наргиз, осторожно спускавшуюся следом. Они пожали друг другу руки манерно, без особой радости, поглощённые каждый своими заботами: Наргиз была подавлена невзрачной, убогой и опасной атмосферой, привычной для нас, музыкантов московского андерграунда, Вадим же запыхался и размышлял теперь о своей ноге, которую ушиб о лестницу. К неловкой ситуации я оставался безразличен, не желая ни помогать Вадику, ни подыскивать ободряющие слова для Наргиз. Я просто сжал её руку покрепче и повёл её дальше. Она пошла легко и послушно на каблучках, как горная козочка.

Потревоженный грохотом аппаратуры на лестнице, из своей берлоги вылез администратор, вечно сонный альтернативщик Кирилл, с лицом, блестящим и острым от обильного пирсинга. За последние несколько лет его кирпичная физиономия претерпела масштабные изменения: начав с незаметной под шевелюрой серёжки в левом ухе, он поместил разнообразные железки в нос, на подбородок, быстро перешёл на щёки, затем лоб (во лбу появилась огромная металлическая пластина), а в довершение всего на смену скромным серёжкам пришли чернеющие «тоннели». Администратора Кирилла можно было найти почти всегда вечно спящим, уткнувшимся своим металлоломом в коврик для мышки, с пушистыми наушниками в ушах, громыхающими во время его нечуткого сна оглушительным дэд-металлом. Он улыбнулся мне проколотыми губами, улыбнулся Наргиз, которая покачнулась, совсем ослабленная. Если бы Кирилл догадался показать Наргиз язык, та бы наверняка упала в обморок: язык Кирилла был поистине ужасен.

Мы пожали друг другу руки, он выдал мне ключ и микрофон на длинном шнуре, пошли дальше, не оглядываясь, мимо прозрачных дверей, за которыми всегда происходило одно и то же: неопрятная длинноволосая молодёжь, в мокрых от пота футболках играла свои громкие злые песни. Такие же, как мы. Чуть моложе, чуть старше. В основном, конечно, моложе.

Открывая дверь в нашу комнатку, я услышал, как с лестницы лился весёлый и уверенный мат Фила и огрызающийся, полуобиженный полуматерок Вадима в ответ. Скорее всего, Фил разыграл свою старую шутку: вместо того, чтобы помочь донести навьюченному Вадиму вещи, решил запрыгнуть ему на плечи и погонять. Конструкция эта не никогда не выдерживала дольше секунды и со стуком и руганью тяжело рушилась на пол.

Репетиционная комнатка имела сильно вытянутую прямоугольную форму. Стены её были