Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

Наверное, бегает сегодня по широкой палубе туристского дизель-электрохода, летящего по водохранилищам и узостям в электрическом коридоре из указателей фарватера, Гошкин ровесник и не ведает, бедолага, какие сложные задачи придется ему решать, когда он подрастет...

...Пароход неслышно прикоснулся к кранцам дебаркадера в Нижнем Новгороде. «Капитанский привал, — сказал боцман, — у меня в каюте стакан с чаем стоит... Вода не дрогнула. Значит, Бармин на вахте». И сам Бармин проводил Гошку с мамой и бабушкой до извозчика и, как равному, пожал своей теплой, огромной ладонью Гошкину куриную лапу. И сказал все тем же насмешливым и добрым басом: «Расти, учись и шибко-то не озоруй».

Кто знает, очевидно, Горький прав, сказав: «В детстве я представляю себя ульем, куда разные люди сносили, как пчелы, мед своих знаний и дум о жизни, обогащая душу мою кто чем мог». И, во всяком случае, этот капитан разбудил в Гошкиной душонке куда больше любопытства и жажды познаний, чем целая рота штатных педагогов с их занудной привязанностью к успеваемости.

Еще предстояло впереди путешествие по реке Клязьме на кривобоком пароходике с грозным названием «Шторм», еще ожидали Гошку слободы и городки в черемухе и плетнях, с колоколенками, зелеными косогорами и красными телятами на них и их непонятными названиями — Шуя, Вьюжа, Метера, Вязники, да загадочный колхоз в Дороново с дедушкой-конюхом был впереди, но жаль было Гошке расставаться с «Михаилом Калининым», с первым пароходом, где он барственно пребывал в салоне из испанского платана.

Да и сам рассказ о его прародине, где осталось пешее сердце всех его лесных предков, мы пока опустим, дабы не отрываться от Волги.

3

Легенда гласит, и даже не легенда, а предание, подтверждаемое летописью: царь Иван Васильевич Грозный, успешно сходивший в поход на Казань в 1552 году, возвращался в хорошем расположении духа домой. Шел он правым берегом Волги и первого ноября встал у подножия высокого холма на ночлег. Вечер, якобы, несмотря на осень и прохладу, был лучезарным. Хотел царь в лес по дрова сходить, да потом вспомнил, что у него полно слуг, опричников и иных сопровождающих лиц, и раздумал.

Снял царь растоптанные в походе сапоги, надел новые кеды и не спеша, поддерживаемый под державные руки, взобрался на вершину холма. Отсюда вид совсем величественный открылся. Как-никак 27 сажен высоты дают хороший обзор. Леса, правда, в ту пору густые стояли, но и поверх их видны были и прекрасная широкая тогда Ветлуга, и впадавшая в Волгу прямо против царского стана лесная речка Рутка, и даже где-то очень далеко синели леса на Шепокшарском угорье, где ныне стоит город Чебоксары. Крякнул царь, довольный своими владениями, и спросил у холуев:

— Что за местность? Кто здесь обитает?

Холуи знают все именно так, как царю угодно, и они незамедлительно доложили, что местность эта называется Чикметала, а проживают здесь всякие зряшные людишки чувашины, вотяки заблудшие, да еще бог весть кто, умолчав при этом, что по соседству острог стоит, дабы не лишать царя удовольствия и права первопроходца.

Тогда-то и вспомнил царь, что первое ноября — день святых бессребренников Косьмы и Дамиана, и повелел, как в ту пору было принято, соорудить храм в честь этих святых. Так и начался город Козьмодемьянск, который ставили стрельцы, однодворцы и крещеные чуваши. А ровно через тридцать лет луговая черемись взбунтовалась, пришлось ее подавлять князю Солнцев-Засекину и новый острог ставить. Потом еще много всякого случалось: то Пронька Иванов на отряд князя Даниила Борятинского нападал, то Ивашка Константинов бунтовал, и точно известно, что и Емельяну Пугачеву эта местность тоже понравилась, как и Ивану Васильевичу Грозному.

Когда же пожаловал сюда Георгий Васильевич Потехин, то он в восторг не пришел. Дождик моросил, несмотря на теплую погоду, грязь шибко вязкая была от пристани до городского взвоза, и поэтому дядюшка, накинув на Гошку брезентовый плащишко и прихватив огромный вязанный бабкой узел, бесцеремонно оттащил его в какую-то грязную лодку-завозню, где и подхватили его с узлом сильные руки плотогонов.

Через полчаса сидел Гошка в плотовой казенке на широких строганых нарах и ужинал вместе с артелью, уминая из большой общей миски сладкую, рассыпчатую картошку вместе со всей сплавной ратью.

Ему бы, лентяю, выйти на плот, полюбоваться городом, который украшали 7 каменных церквей и пять часовен, проверить, уцелела ли икона Владимировской божьей матери и более древняя — Печерская, а то хоть бы рейд оглядел — сколько тогда там плотов-то было и белян, а он спать завалился и даже не слышал, как его дядька из общей казенки в малую перенес, где, кроме нар, еще и деревянная кровать стояла специально для уполномоченного Волго-Каспийлеса по приему плотов. Так и проспал дурачина самый торжественный момент, когда к стоящему на якорях плоту подошел новенький, только что спущенный на воду пароход «Производственник», который должен был буксировать этот плот до самого родного дома. По тем временам буксир был гордостью сормовичей: 450 индикаторных сил — не шутка. Столько же лошадей поставь в упряжку, и они того не одолеют, что мог один этот пароход сделать.

Проснулся Гошка, когда и дождь прошел, и Козьмодемьянск из вида скрылся. «Производственник» поддал пару и пошел быстрее, весело свистнув. И сплавная рать, так же весело матюкаясь, схватилась за рулевые бабайки, помогая буксиру развернуть немалый плот-сойму.

— Растуривай, растуривай живее! — кричал лоцман. — Так, так, работнички. Теперь манишку с мачты спускай вниз, на судне уже знают, что лот поднят. Хорош! Теперь бабайки на конь! Вожжи вытравить, плыть щукой!

«Щукой» — это хорошо. Плот идет по воде быстро и ровно. Волна не плещет, сбой течения не заливает маток. Хуже, когда плот буксируется «в задир» или «в нарыск». Тогда плот летает, отдает на лоте, вицы скрипят, такелаж трещит, весь плот корежит, и боязно делается, как бы не разодрало, не расчленило его на части.

— Крепи бабайки на конь! — опять крикнул лоцман. — Ладно! Молодцы! Пошли в мурью чай пить.

...А не врешь ты, Потехин? Не путаешь ли команды, ты-то не лоцман. А лоцману нынче было бы сто десять с лишком лет, а капитану «Производственника» — восемьдесят пять, а дядюшке, уполномоченному ВКлеса, — восемьдесят, и