Зимнее марево - Андрей Николаевич Яхонтов

— А что за Егор-то? — спросил я.

— Он у тебя прошлым летом останавливался.

Они сразу начали устраиваться, причем длинный действовал медлительно, степенно, как и подобало человеку с его ростом, маленький же оказался весьма проворен. Его тельняшка мелькала по квартире, словно челнок. В кухне, закипев, позвякивал крышкой поставленный им чайник, в комнате на подоконнике дозревали разложенные им помидоры, в ванной им же были замочены какие-то штаны типа ватных, вода от них сделалась черной.

— Телевизора у тебя нет? — от нечего делать поковыривая спичкой в зубах, спросил длинный.

— Нет, — признался я.

— Скучно живешь, — отозвался из прихожей, где он брился моей электробритвой, маленький.

— Скучно, — пришлось согласиться мне.

Едва принялись за леща, заглянул сосед по микрорайону Володя. Он довольно часто заскакивал после работы — оставить сумки с продуктами, а сам налегке по-быстрому бегал в парк перехватить пару кружек пива. Семья большая, жена вредная, вот он и ловчил.

— О, Володь, — обрадовался я. — У нас лещ. Может, за пивом сгоняешь?

Он заулыбался виновато и жалко — боялся на обратном пути встретить супругу. Но очередь обещал занять.

Я разыскал две трехлитровые банки и отправился.

Вышел из подъезда и увидел Гену. Он у старушек со скамеечки интересовался номером дома.

— Номер дома надо на фасаде искать, — подойдя сзади, посоветовал я.

В парке не то студенты, не то старшеклассники сгребали листья. В основном девочки этим занимались. А мальчишки крутились возле ларька. В разноцветных куртках, с раскрасневшимися лицами — либо от свежего воздуха, либо от пива, либо от того и другого вместе. Вокруг столиков сгрудившись, остроумие оттачивали.

— Ты что в нос говоришь? Простыл?

— Нет, после занятий французским пристало.

Акселераты. Пижоны. Кто-то в конце аллеи узрел преподавателя, и всех как ветром сдуло. Рассыпались среди уныло-серых стволов, оживили пейзаж.

Володя помахал из очереди, обрадовался. Видно, совесть заела.

Но все равно — я и Гена банки несли, а Володя, всем своим видом выражая единомыслие, шагал поодаль — вроде с нами и вроде сам по себе.

Когда я распахнул дверь, длинный поспешно запихивал что-то в платяной шкаф. Маленький его загородить пытался, но только мешал, на полу валялась моя рубашка, он на ней стоял.

— А мы… Вот… Здесь… Видишь? — затараторил маленький.

Я пересек комнату, потеснил локтем помидоры, банку на подоконнике установил.

— Ребят, — сказал я, — вас я не знаю, вашего Егора не помню. Лучше вам будет отвалить.

Глаза длинного сузились.

— Да чего ты? — начал он.

Маленький его плечом оттер, выступил вперед.

— Мы утюг искали. Или у тебя и утюга нет?

Они стояли рядом. Теперь я увидел, как ладно они смотрятся вместе.

— Ребят, все в порядке, — сказал я. — Вас двое, нас трое. А утюга у меня действительно нет.

Мокрые штаны — с них стекала вода — я им вдогонку в кабину лифта закинул.

— Попомнишь! — крикнул маленький.

— Плыви, плыви, — не удержался я, хотя лифт уже тронулся.

Достал сигареты, закурил. Руки немного дрожали.

КАМЕШКИ

Когда Володя ушел, Гена странно как-то замельтешил, на стуле заелозил.

— Торопишься, что ли? — спросил я.

— Да нет, — отмахнулся он.

Чуть позже разъяснилось: это он робел пригласить меня на обед, который мать сготовила по случаю его приезда.

— Ну пойдем, а? — упрашивал он и спешил задобрить. — Ты бы подошел моей маме в сыновья. Надолго не уезжаешь, не грызешь ногти. А я все отвыкнуть не могу.

Пока шли к нему, был неестественно оживлен, болтал без умолку.

Вдруг остановился и меня задержал.

— Вот мой дом. Но я должен тебе сказать. Моя сестра… Ее Зоей зовут… Ты не удивляйся, когда ее увидишь. Она переживает, если удивляются.

Я заметался, догадываясь: туда, куда я иду, мне идти не следует. Но было поздно.

Папа и мама у него оказались старомодными и добрыми. Я в их обществе маялся и ждал, ждал… Он — в прошлом железнодорожник, она — ветеринарный врач. На стене висела фотография: он в служебной форме, подбоченясь, она в ситцевом платьице, застеснялась и как бы желает за мужа спрятаться. Запечатлены на фоне куста сирени. Про куст они рассказали, сам бы я не догадался.

Они и меня расспрашивали, очень просто и трогательно, а сами любовно на Геночку посматривали.

— Он у нас с детства музыкой увлекался.

А в Гене ощущалось напряжение. Он снял пиджак, по комнате прохаживался. Водолазка на локте заштопана.

— А вы где работаете? — интересовалась мама.

— В промышленности, — неопределенно отвечал я.

— Вот и Геночке надо поближе к дому.

Старик (он дома скрипучие сапоги носил и галифе) потащил меня к этажерке, среди старых учебников — по физике, геометрии, истории — стояли какие-то растерзанные, марлей подклеенные папки. Одну из них он вытянул, пыль сдул.

— Это ноты, по которым Гена играть учился. Когда денег не хватало, брат мой, Андрюша, ноты от руки переписывал. Посмотрите, это его работа.

Стукнуло за дверью. Они разом умолкли и повернулись. И я сперва искоса, осторожно глянул, а после с облегчением и почти непринужденно. На кресле-каталке въехала девушка с распущенными русыми волосами, в голубой воздушной блузочке. Улыбнулась без тени неуверенности, протянула руку — прохладную и очень нежную.

За обедом отец налил по рюмочке вишневой настойки. Мать старалась мне кусочек повкусней подложить. Их внимание обволакивало, умиляло. Но в какой-то момент мне стало душно, я почувствовал себя жуком, которого положили в коробочку с ватой. И забарахтаться не было возможности.

Пили чай с молоком. Над столом кружили на бреющем полете мухи. Я вспомнил, как вечером на даче я, мама, дед и бабушка на терраске играли в лото или домино, а поздно, когда у фонаря над крыльцом начинали виться мотыльки, на электричке приезжал из города отец. Тогда тоже пили чай с молоком.

— Хочешь, я покажу тебе свою коллекцию камешков? — спросила Зоя.

Она ловко управляла громоздким креслом. Тут только я заметил: мебель в комнате расставлена так, чтобы дать ей больше простора.

Камешки были уложены в самодельные картонные коробки. Один напоминал треуголку Наполеона, другой голубиное яйцо, третий — просто в красную крапинку. И под каждым приклеена бирочка: «Из Феодосии. Надя. 1974 год». «Из Афонской пещеры. 1971 год».

— Мне подруги привозят, но больше всего, конечно, Геночка. Он ведь у нас путешественник.

Они его обожали.

— Гена, — позвала из-за двери мать.

Он встал, цепко на меня поглядел и, пятясь, вышел.

Зоя отъехала к секретеру, вернулась с большим листом бумаги.

— Можно я у тебя спрошу?

— Конечно, — сказал я. Жесткая спинка была у моего стула.

— Ты где живешь?

— Тебя почтовый адрес интересует?

— Да.

Я разглядел: лист был разлинован,