Синдром разбитого сердца - Елена Михайловна Минкина-Тайчер

До апреля тянулась зима,

осень канула в лето и Лету,

и весна, холодна и бледна,

завершает невидимый круг.

Неизбежной природы цена —

Понемногу устанешь от света.

С новым временем года,

мой друг!

Мнемозина, несносная дама, который февраль

обещает вернуть

тот рисунок небрежный на крыше,

однозвучную песню, забытую где-то печаль

и негромкую нежность.

Ты слышишь?

По Смоленской дороге

И наши пиджаки темны все так же.

И нас не любят женщины все те же.

Иосиф Бродский

В детстве они жили в одном дворе. Здрасьте, Циля Абрамовна! С такой же точностью можно сказать, что они жили на одном земном шаре, просто она – на Северном полюсе, а он – на Южном. Высокая, длинноногая, независимая отличница, единственная дочь папы-профессора и нереально молодой мамы в ослепительной золотистой шубе. Шикарный велосипед, заграничные туфельки, «Волга» с водителем у подъезда. И дом соответствовал: огромный, вальяжный, с высокими потолками и широкими гладкими ступенями, с лепниной вдоль карнизов и скульптурами советских тружеников на фасаде – сталинский ампир, символ победы труда и социализма. А в другом конце просторного, заросшего липами двора, напротив помойки, грубо сколоченного сарая и голубятни примостился четырехэтажный подслеповатый барак. Шесть семей на этаже, в одном конце – огромная мрачная кухня с выстроившимися в ряд газовыми плитами, в другом – такая же мрачная ванная комната и вечно занятый сортир. Прибавьте хлопотливую полную мать в сером переднике, с небрежно закрученной на макушке косой и унизительным именем Циля, сопливого младшего брата, нытика и ябеду, и его самого – длинного, тощего подростка в байковой клетчатой рубашке и коротковатых штанах. Отца в их доме не водилось, лишь в верхнем ящике буфета валялись поблекшие фотографии лодыря и изменщика.

Вот что ожидает безмозглую девицу, если она не слушается родителей и выходит замуж за болтуна и пьяницу! А ведь как красиво уговаривал, паразит, золотые горы обещал.

Фамилию оба брата носили мамину, Дворкины, и только отчество Иванович издевательски напоминало о канувшем в неизвестность папаше. Посему его звали Лев Иванович Дворкин, такая вот хрень.

Но все-таки в детстве ребята из разных домов часто собирались в общем дворе, играли в садовника, штандер, прятки. Особенно все любили прятки. Алина Василенко бегала стремительно и умела затаиться в самом неожиданном углу, за толстым стволом дерева, под скамейкой, в сарае. Навсегда осталось ощущение сильно бьющегося сердца, когда однажды в темноте сарая его руки уткнулись в живое мягкое тепло, и лицо обдало горячим дыханием. И они оба не побежали отбивать, а так и стояли в страшной, упоительной близости, и его губы почти касались ее щеки.

К тому же она была старше на целый год и соответственно на целый класс. И летом семьдесят шестого, когда Алина стала студенткой университета, причем сложного, недоступного его пониманию химико-технологического факультета, Лева оставался сопливым школьником в растянутой на локтях и коленях школьной форме мышиного цвета. Форма была отдельным унижением на фоне ее ослепительной короткой джинсовой юбки (наверняка из «Березки»!) и легкой кофточки с пуговичками, так что даже полный идиот не мог не заметить стройных ног и круглых, как мячики, грудей. Даже соски, кажется, выступали под тонкой тканью, но он так и не решился разглядеть повнимательнее.

Последний учебный год остался в памяти именно чувством унижения. Правда, их дом заметно улучшился после капитального ремонта, огромную коммуналку частично расселили, а оставшимся жильцам, в том числе его матери, досталось по дополнительной комнате. Теперь в огромной свежеокрашенной кухне остались только две газовые плиты, и каждая гордо занимала отдельную стену. По углам, как столпы благополучия, расположились два новых холодильника – их и соседки, – но по сути ничего не изменилось. Мать все больше придиралась, требовала участвовать в уборке квартиры, выносить мусор, ходить за картошкой. Чтобы не встретить Алину с облезлым мусорным ведром в руке да еще в старых трениках и тапках, он тянул до темноты под неотвязные, как головная боль, нотации и упреки матери. И мечтал только об одном – покинуть этот дом.

Потому что он все-таки встретил ее именно с ведром. Кривым от времени и прожженным с одного бока ведром – не брать же для отбросов хорошее и новое! Благословенные мусорные пакеты появились лет через двадцать, а тогда нужно было высоко поднять вонючее ведро, вытряхнуть в помойку и отдельно вытащить прилипшую ко дну газету. Вот за этим занятием Алина и застала Леву. Вернее, он их застал! Красивый парень в фирменных джинсах обнимал Левину вожделенную красавицу в тени разросшихся лип, обнимал нагло и откровенно – одна рука его жадно обхватывала тоненькие плечи, а другая скользила по стройному бедру к краю юбки. Алина открыла глаза, почувствовав Левин отчаянный взгляд, и беззаботно рассмеялась. Подумаешь, жалкий десятиклассник из детства – было бы о чем говорить!

Оставалось выбрать подходящий город для бегства. В разговорах с родственниками и подругами мать постоянно причитала, что еврейскому ребенку в Киеве дорога в приличный ВУЗ закрыта – будь то медицинский или политехнический, везде одинаковый антисемитизм. И хотя доля правды в ее разговорах была, Лева рвался уехать из дома не только в надежде легко поступить в институт. Он устал от унижения, маминых вечных нотаций, глупейшей зависимости – ни своей комнаты, ни нормальной одежды. Киев, как и любая столица, требовал соответствующего оформления – денег, блата, влиятельных родителей или хотя бы выдающихся способностей. Приходилось признать, что Лева не тянул ни по одному пункту.

Итак, они выбрали Смоленск. Склонный к романтизму Лева сразу припомнил щемящую песню «По Смоленской дороге леса, леса, леса…». Там говорилось об одиночестве, холодных голубых глазах, ненадежности объятий. И хотя глаза у Алины были карие, а объятия с ней только снились в горячечных подростковых снах, все равно возникало утешительное ощущение ее предательства и его томящей, неоцененной любви. Намного приятнее, чем осознавать себя жалким, незамечаемым в упор переростком.

Предполагалось, что он будет поступать в Смоленский университет, что само по себе звучало гордо – не какой-нибудь областной педфак. Мама узнала точно – в Смоленске жила ее давняя школьная подруга, – что у них именно в университете получают педагогическое образование, например становятся учителями математики и физики или химии и биологии. Собственно, подруга и была для мамы главным аргументом – присмотрит и накормит, если что. Лева насмешливо