Токсичный компонент - Иван Панкратов

– Шабалин интересные вещи рассказал, – без предисловий начала она, оказавшись на улице.

– Генка? – удивился Максим. – Он же немного… Хотя, возможно, разные периоды бывают.

– Вот именно. Разные. Он сначала только молчал и плакал, как мне сказали. Для него это всё было ужасным потрясением. – Она сделала несколько шагов вдоль стены корпуса, развернулась и с широко открытыми глазами добавила: – Да черт возьми, это для кого угодно было бы потрясением! У тебя на глазах друг сгорает – как это можно спокойно перенести?!

– Соглашусь, – кивнул Максим. – Я думал, что он теперь вообще никогда не заговорит.

– Заговорил. Правда, не про то, что случилось на стоянке. Про другое.

Она замолчала, глядя куда-то за спину Добровольскому. Максим обернулся, увидел в окне первого этажа любопытную рентген-лаборантку, разглядывающую Киру и пытающуюся понять, кто стоит к ней спиной. Увидев, что на неё обратили внимание, она смущённо опустила взгляд и принялась вытирать от пыли подоконник.

– Ерунда, – успокоил Максим Киру. – Тут всем всё интересно, но окно закрыто, нас не услышат.

Кира, не особо доверяя его словам, посмотрела ещё и вверх, убедилась, что там окна тоже закрыты, потом подошла поближе к Максиму и спросила внезапно:

– Пациентка Марченко – не кажется странной?

– Люба? – удивился вопросу Добровольский, тут же вспомнив, что буквально несколько минут назад то же самое про неё говорил Лазарев. – А с чего вдруг речь о ней зашла?

– Со всеми в хороших отношениях, в любую палату может зайти, посидеть, поговорить. Всех детей знает по именам, всех мамаш… Чересчур компанейская, как по мне. Даже со мной умудрилась подружиться.

– Я видел вас вместе, – подтвердил Максим. – И не раз.

– Заботливая такая, участливая. «А что с мужем? А давно? А как вы справляетесь?» И хочется ей сказать что-то в духе: «Не твоё дело…» Но почему-то начинаешь рассказывать, а потом ловишь себя на мысли, что уже не просто рассказываешь, а жалуешься и ждёшь в ответ сочувствия. Очень сомневаюсь, что её кто-то обучал основам нейролингвистического программирования, но своего она всегда добивается.

Вспомнив то, как Марченко выпросила у него, пусть и рискуя здоровьем, ещё неделю в стационаре, Добровольский не мог не согласиться с Кирой.

– В общем, Шабалин сказал, что Марченко их заставила сбежать из больницы, – сказала Ворошилова, закончив обсуждать душевные качества соседки по отделению. – Не так чтобы за воротник взяла и в окно выкинула… Его вообще сложно понять, речь на уровне пятилетнего ребёнка. Мне видео переслали, я далеко не с первого раза в суть вникла, несколько раз перематывала. Попробую сформулировать…

Она подумала немного, подбирая слова.

– Он говорил про деньги, про куртку. Кто-то узнал про какие-то деньги и должен был наказать за это мальчишек, а они не хотели.

– Марченко сказала, что они у неё двести рублей заняли на такси.

– Да? – удивилась Кира. – Так и сказала? Да она всё что угодно может придумать! – неожиданно повысила Ворошилова голос. – А мальчишка этот не врёт, потому что он не знает, что такое врать. Я ему больше верю, чем Марченко. И мне кажется, что он не про эти двести рублей говорил. Про что-то другое. Деньги они взяли, когда уже уезжать собирались. Может, они украли в отделении у кого-то?

– Нет, не украли. – Максим оглянулся на окно рентгенотделения – там никого не было. – Она собирала деньги им на куртки через Инстаграм. Не такой уж и криминал, как я думаю. Хотела, чтобы пришла её сестра, сняла мерку с пацанов и купила им одежду.

– Надо же, никогда бы не подумала, – удивилась Кира. – Да, это не криминал. Сейчас таким образом многие собирают. И что, не получилось? Не успела?

– Денег было не очень много – девять тысяч, кажется, – вспомнил Добровольский. – Наше руководство кто-то проинформировал об этом. Меня вызвали на ковёр, потребовали, чтобы Марченко всё удалила и прекратила благотворительную кампанию в стенах больницы. Я пришёл к ней, попросил. С одной стороны, она была недовольна, с другой – всё поняла и через десять минут поста не было. А на следующий день пацаны удрали…

– А что с деньгами?

– Да я как-то больше к этой теме не возвращался, – попытался оправдаться Максим. Он действительно совсем забыл об истории со сбором денег. – А сейчас пытаюсь сложить два плюс два и ничего не понимаю. Может, Шабалин что-то другое пытался сказать?

Кира отрицательно покачала головой.

– Нет. Именно то, что я сказала. Марченко их в этот побег отправила.

– Но зачем? И чем такое можно мотивировать? Думаю, стоит у неё спросить.

– Не надо, – суровым тоном остановила порыв Добровольского Кира. – Сейчас любой человек, который причастен к происшествию на стоянке, автоматически становится объектом внимания. Если всё, что сказал Шабалин, правда, то Марченко своим поступком косвенно помогла Новикову оказаться в той машине. Поэтому не стоит мешать следствию.

– Какая-то сложная очень схема получается, не кажется? – недоверчиво посмотрел на нее Максим. – Люба – и пожар на стоянке. Серьёзно?

– Порой такие схемы распутываем, что никогда и не подумаешь. Может, ещё какие-то факты всплывут…

Она ушла, а Добровольский некоторое время боролся с желанием пойти немедленно в палату к Марченко и задать ей несколько вопросов. Но в конце концов, слова Киры его убедили. Он решил, что рекомендации человека из следственного отдела, пусть и простого аналитика, следует принять во внимание.

Вернувшись с улицы в отделение, он столкнулся с Мариной. Она к тому времени сама перевязала несколько пациентов Добровольского, в том числе и Любу с Ворошиловым. Увидев хирурга проходящим мимо открытой двери перевязочной, Марина вышла к нему наперерез в коридор.

– У Марченко всё нормально, не воняет уже, – решила отчитаться медсестра. – Я заметила – как вас на перевязке нет, так и она почти не жалуется на боль. Похоже, всё её слезы и стоны больше на вас рассчитаны.

– Мне тоже так в последние дни показалось, – согласился Максим. – Но это понятно – ей надо было у меня неделю выпросить в стационаре. Она и выпрашивала. А сейчас уже играть не во что.

– У Ворошилова после второго этапа всё хорошо, – продолжила Марина. – Но там и площадь невеликая. Донорские повязки сухие, жена за ним приглядывает, постоянно напоминает про фен. Но как-то у них в палате… – Она замялась, подбирая слова. – Напряжённо, если можно так сказать. Это я уже своим женским взглядом оценила.

– Что же вы такое заметили?

– Они всегда на перевязках разговаривали, шутили, он жену за руку держал, хотя ему больно не должно быть. И постепенно это всё на нет сошло. А я же их всё-таки немного