Победитель получает все - Ивлин Во

Личность и воля могут сделать столько, сколько говорится в рекламе пельменей, но они не помогут в случае, если ты ускоришь темп на Коровьем холме, а потом вознамеришься возглавить гонку в спринте на четверть мили до Комбса. Тряпка, измочаленная в плотине Долины, – вот во что превратился Росс после всех своих тренировок.

Неделю спустя начался смотр факультетских взводов, и закутанный и очень бледный Росс спустился из лазарета, чтобы посмотреть. Он с горечью признавал свое поражение и задавался вопросом, как он сможет выдержать еще один год в атмосфере холодного превосходства Стюарта и яростной враждебности всего остального Дома.

И тут он увидел, что взвод Дома тренируется так, как они никогда не тренировались до того или – боже упаси! – впоследствии. Общественное мнение – самая необъяснимая вещь в мире, и с неудачей Росса к нему внезапно пришла популярность, о которой он не мог бы и мечтать в случае победы. Дом по-своему великолепно показывал ему, что они изменили свое мнение. Пуговицы на мундирах сияли, винтовки были вычищены, и под началом Стюарта, взявшего на себя командование взводом, они тренировались с энтузиазмом, который в значительной степени компенсировал их былую пассивность.

Финал был бы великолепен, если бы Дому позволили выиграть взводный смотр, но это история из школьной жизни, и любой, кто знает наш Дом, поймет, что о подобном не могло быть и речи. Однако достаточно и того, что они стали третьими и что, когда Росс в тот вечер спускался по травянистому склону в часовню рука об руку со Стюартом, казалось, что скорее он простил Дом, чем они простили его. А в конце концов, это и есть величие.

Перевод Е. Калявиной

Оксфордские рассказы

Портрет молодого карьериста

Джереми появился в моей комнате в половине шестого в тот момент, когда я уже собрал мочалку, полотенце, халат и другие банные принадлежности. Я вышел из спальни и увидел, как он ищет что-нибудь, на чем можно оставить сообщение. Он как раз вплотную подобрался к моему альбому с набросками. Я ненавязчиво дал знать о своем присутствии.

В школе мы жили в одном корпусе; у него было то, что в Северном Оксфорде назвали бы «яркая индивидуальность». Это значит, что он довольно глуп, чрезвычайно доволен собой и крайне амбициозен. Джереми метит в президенты Совета.

Я сказал ему:

– Привет, Джереми. Боюсь, я как раз собирался принять ванную. Я всегда делаю это перед ужином, но если не потороплюсь, то сегодняшний вечер станет исключением. Ванную комнату закрывают в семь. Но ты оставайся и выпей немного хереса, идет?

– Спасибо, – сказал Джереми и сел.

Я взял графин и увидел, что он пуст. Утром в нем была почти целая бутылка.

– Джереми, мой треклятый слуга выпил весь херес. Прости.

– Забудь. Я просто выкурю сигарету и пойду.

Мои сигареты очень крупные и выкуриваются за четверть часа. Я отрекся от своих мечтаний о белом кафеле и клубах пара и взял сигарету.

– Не то чтобы я хотел сказать тебе что-то важное. Я просто проходил мимо твоего колледжа и подумал, что могу заскочить к тебе ненадолго. Так трудно придумать, чем занять себя до ужина, не правда ли?

– Я обычно принимаю ванну.

– У нас ванные комнаты уже закрыты.

Он вытянул ноги к камину. Джереми носил темно-коричневые замшевые ботинки отвратительного фасона, которые всегда выглядят мокрыми.

– Ой, я вспомнил, что хотел спросить у тебя. Я хочу встретиться с Ричардом Парсом. Мне кажется, это тот человек, с которым не мешает познакомиться.

– Любезный мошенник.

– Ты меня представишь?

– Знаешь, я сам едва с ним знаком.

Это была правда, и к тому же я терпеть не могу знакомить Джереми с людьми; обычно он тут же начинает обращаться ко всем по имени.

– Чушь! Я постоянно вижу вас вместе. Я свободен перед ланчем во вторник. Могу и в пятницу, но вторник лучше.

На том и порешили.

Повисла пауза; я посмотрел на часы, Джереми не заметил, я посмотрел еще раз.

– Который час? – пробормотал Джереми. – Без двадцати трех минут, о боже. Отлично, еще уйма времени.

«Пред самомнением глупца немеют боги… и завидуют», – подумал я.

– В четверг я зачитаю речь.

– Хорошо.

– О Ближнем Востоке. Македония. Ну, знаешь, нефть.

– А-а.

– Думаю, это будет чертовски хорошая речь.

– Разумеется.

– Ивлин, ты не слушаешь. Как думаешь, в чем моя проблема как оратора? Сам я думаю об Оксфордском союзе как о…

Слепая ярость, огненный туман. Мы сцепились на ковре. Он оказался неожиданно слаб для своего веса. Джереми уклонился от первого удара кочергой, который пришелся ему в плечо; два других угодили прямо в лоб. Содрогаясь, я поднялся, одолеваемый животным любопытством узнать, что же все-таки скрывает его проломленный череп. Но я удержался и накрыл ему лицо его же носовым платком.

За дверью я столкнулся со своим слугой. Я уже забыл про херес.

– Хант, – я практически вцепился в него, – на ковре в моей комнате лежит джентльмен.

– Да, сэр. Он пьян, сэр?

Я вспомнил о хересе.

– Собственно говоря, нет. Он мертв.

– Мертв, сэр?

– Да, я убил его.

– Не может быть, сэр!

– Хант, что нам делать с ним?

– Что ж, сэр, если он уже мертв, то нам мало что остается, верно? Помню джентльмена, который совершил самоубийство на этой лестнице. Яд. Кажется, это было в девяносто третьем или девяносто четвертом году. Приятный тихий джентльмен, когда был трезв. Однажды он сказал мне…

– Мне понравилась твоя речь, но я думаю, что она была немного «тяжеловесна». Как думаешь, что Бегнал имел в виду?

Это был голос Джереми. В голове у меня прояснилось. Мы все еще сидели у камина. Он по-прежнему говорил.

– …Скэйф сказал…

В семь часов Джереми поднялся.

– Не буду тебя задерживать, ты же собирался принять ванну. Не забудь спросить Ричарда про ланч во вторник, хорошо? Ой, Ивлин, если ты знаешь того, кто пишет для «Айсис» репортажи о Союзе, не мог бы ты попросить его в этот раз отозваться обо мне снисходительно?

Я попытался представить, что однажды буду гордиться знакомством с Джереми. А пока…

Перевод А. Лысиковой

Антоний, который искал утраченное

Революция пришла в Сан-Ромейро поздно и внезапно. Говорили, что провозгласил ее Казарин – журналист, получивший образование в Париже. Гонцы доставили ему вести, что венские студенты изгнали князя Меттерниха и, возможно, убили его, что Ломбардия охвачена восстанием, что папа бежал, а с ним все его кардиналы.