Дом из парафина - Анаит Сагоян

– Как ты выучил немецкий?

– Комиксы читал. Лучше всего впечатываются в голову.

– Ты оброс, – замечаю я, тормоша его волосы. – Так ты кажешься еще больше.

– А знаешь, я родился очень мелким.

– Сложно представить.

– Серьезно. Я был настолько маленьким, что рядом со мной можно было класть спичку для сравнения и фотографировать. Чтобы удивлялись.

– Как ты себя чувствуешь?… – осторожно спрашиваю его.

– Нормально. – Сандрик сердито покачал головой, уставившись на красные берлинские крыши. – Ты же понимаешь, это неправильный вопрос: даже если я больше не смогу тебя вспомнить, я все равно буду чувствовать себя нормально. Ну, только пролежни себе заработаю. Эта болезнь не о самочувствии. И… нет ее у меня. Ты же видишь.

– Если ты меня больше не вспомнишь, я буду представлять, что нахожусь в космосе. В скафандре.

– Почему? – озадачился Сандрик.

– Потому что там нельзя плакать. Есть одна история про астронавта Хэдфилда. Однажды что-то попало Хэдфилду в глаз. Он не мог его протереть, потому что был в скафандре. Его глаза стали мокрыми от слез, и он практически ослеп. В космосе слеза никуда не девается. Она остается в глазу, превращается в шарик соленой жидкости и увеличивается в размерах. Всего за несколько минут, представляешь, Хэдфилд перестал видеть, находясь в открытом космосе. Казалось бы, такая мелочь – всего-то капля. А нужно было просто закончить работу и вернуться на МКС, но почти ослепший астронавт никак не мог справиться со слезами. И запас кислорода уменьшался.

– Он спасся?

– Да, ему удалось через некоторое время частично восстановить зрение. Хэдфилду помогли из Центра управления полетами. Давали команды… А я представляю, что буду в открытом космосе одна и никто мне не поможет, если я заплачу.

Болезнь Альцгеймера – это пропасть. Во времени и пространстве. В конце останется ощущение, что на самом деле нигде нас не было.

– У мамы аллергия, она задыхается. И виноват кот. А может, виноваты все мы, а не кот? Скажи, Маш, разве кот виноват? – спросит Сандрик ровно через год, следующей весной, переходящей в лето. А сейчас он пародирует лошадь на скаку, и я едва удерживаюсь на Сандриковой спине, ухватившись за его футболку.

– Я больше не могу! Все! Ты обещал, что остановишься, когда я подам знак.

– Какой еще знак? На мне кто-то сидит? Лошади ведут себя слишком вольно, если не чувствуют веса всадника. Разве ты об этом не знала?

– Черт возьми, остановись! – пыталась я докричаться, захлебываясь от смеха и счастья. И мы свалились на кровать.

– Больше не могу. – выдавил он из себя с одышкой.

И мы, как эскимосы в праздник кита. И ты, уходящий в живое мясо гарпун. И я дописала трехсотый лист, растопила печь. А если тебя нигде на самом деле не было, что ты вообще здесь делаешь? Для кого ты здесь? К кому ты пришел? Здесь ли ты? Дай мне знак.

– Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною[38].

– Ты же это не серьезно сейчас? – Сандрик обернулся ко мне, едва скрыв иронию.

– Папа всегда повторял. Чаще всего по ночам, когда все страхи вырастают, разбухают. Я слышу в голове голос отца, когда вспоминаю эти слова. Я представляю, как склонился он головой к двери, поднял руку и стучит. И я вот прямо сейчас открою. А в другой руке у него сетка с рыбой.

– А мама?

– А мама… – Прислушиваюсь к себе: где, думаю, мама?

Что, если ты рассыпаешься, как песок без влаги? Если ты все же усыхаешь, но мы об этом пока не знаем? Что же станет с нами, Сандрик? Уедем отсюда! Навсегда. В этом городе нечего делать. Уедем в другое место, где есть винтовая лестница. И много, много воды вокруг.

– Не поверишь, сегодня утром я видел кота за окном, пока ты спала.

– Какого еще кота? Это же Берлин. Да и как он забрался на наш этаж?

– Так ведь с крыши перелезть – проще простого.

– И какого он был цвета? Какой породы? Может, это чей-то, сбежавший? – Я присела в ожидании ответа. Беспризорные коты в Берлине не водятся.

– Не думаю. Он походил на дворового. Не особо откормленный. Полосатый такой, серый. Самый обычный. Он за нашим окном осторожно прошелся вперед и назад, а потом исчез. Видно, перелез обратно на крышу.

– Странно. – устало заключила я, падая на кровать. – Может, он был голоден?

Я вскрыла тебя, как хирург с множеством личностей, одна из которых немедленно хотела крови, а все другие – неутешительного исхода. В поисках нужного гнезда в отсыревшей стене ты повторял навылет слова. Еще бы немного, стало б навзрыд. Я тогда прошила в тебя множество своих личностей, и все они, захлебнувшись первым глотком твоей закипевшей крови, потянулись на праздник кита.

Острые предметы, темные углы

– Я не боюсь смерти. То есть своей не боюсь. Бывает, кажется мне, что я бессмертна. И знаешь, часто это ощущение помогало. Я всегда хотела выходить в море вместе с отцом. Так было надежнее. Мне представлялось, что, если я рядом, с ним ничего не случится. Как будто мое бессмертие может распространяться на него. Глупо, да? А ведь он погиб, когда ушел без меня.

– Ты бы тогда погибла вместе с ним.

– Отправься я с ним, наш дрифтер не разбился бы. Я не погибла, когда в меня прицелился террорист. Замечаешь связь? А знаешь, что еще? Ты тоже не погиб в тот день.

– И что?

– Оставайся в радиусе моего воздействия, вот что.

– Мыслишь, как маленькая девочка.

– Маленькая бессмертная девочка.

– Я однажды очень сильно испугался. Так же сильно, как в тот день в кофейне. Как-то в Грузии случилось очередное землетрясение, но сильное. – Повторный рассказ о землетрясении вздулся под моей кожей, больно проступая, как черные вены. Сандрик принялся за него как будто впервые: – Оно застало меня в самой дальней комнате – в спальне, в самом далеком от входной двери углу. Чтобы выбежать из комнаты, мне нужно было обойти огромную кровать, и это у меня получалось очень плохо, потому что стены ходили ходуном, а ноги стали ватными. Мне было лет двенадцать. С тех пор три месяца подряд непрерывно казалось, что землетрясение всосалось под кровать и затаилось там. Я три месяца боялся зайти в спальню. Мне кажется, я совсем не бессмертен, – заключил Сандрик.

* * *