Дом из парафина - Анаит Сагоян

Да и Берлин меня в плечо поникшее толкает и говорит: ну, че ты, здесь почти все чужаки! Такие же, как ты. Ходят по железнодорожным станциям, по мостам. Все, все чужаки. И я впервые смешался с толпой чужаков. Мне целую жизнь не хватало этого ощущения – раствориться в толпе. Потому что все прежде были друг другу своими. Кроме меня. В своем обжитом, уютном городе для своих и для их гостей, которых так легко очаровать. А Берлин теперь, бывает, оборачивается, раскатывая к моим подошвам свои улицы и переулки, к которым за столько лет успел прикипеть, вываливает передо мной узнаваемые шрамы и швы, почти как мои, и от этого внутри теплится ощущение моей принадлежности к чему-то большему. Нет, не к своему. Но здорово подогнанному под чужаков. И я выдыхаю, чувствуя, что меня немного отпускает. Как если бы я был шурупом при сборке мебели, который в самом конце не окажется запасным.

* * *

– Иногда со мной происходят странности. Ну, такие неконтролируемые состояния, которые я не могу преодолеть. Они совсем не мешают жить. Но это все равно странно. Ты бы очень удивилась.

– Я потому и здесь, чтобы слушать. А может, это и не странно вовсе.

– Ну смотри: бывает, ночью я закрываю глаза и стараюсь сконцентрироваться на мыслях или воспоминаниях. Когда я думаю, мои мысли обрастают картинками. Точнее сказать, «видеорядом». Впрочем, как у всех. И вот поверх моего видеоряда, как на плавящейся пленке, образуются черные пятна. Вот здесь дерево, – Сандрик резким движением рук посадил в пустоту дерево, – а вот здесь уже черное пятно. Но это еще не все. Я передвигаюсь по пространству своего видеоряда и выпадаю в те дыры. А когда стараюсь их обойти, потому что заполнить дыру ну хотя бы травой совершенно не получается, я выпадаю в другую дыру, которая немедленно выплавляется на моем пути. Иногда я встаю с кровати, иду в кухню, чтобы выпить воды, а по сути – «сбросить» зацикленную программу в голове. Но возвращаюсь, ложусь, и мой видеоряд снова плавится. Это происходит со мной не часто. Но регулярно.

Я молчу. Сандрик внимательно смотрит на меня.

– Ты теперь меня бросишь? – спрашивает.

– Вот как раз строила план побега. Строила и вдруг представила, что кто-то стучит в дверь.

– Сейчас? В нашу?

– Да. Стук не прекращается. И вот я встаю с кровати, тихо крадусь по прихожей. Кладу ладони на дверь, вглядываюсь в глазок. А там, снаружи, я: прекращаю стучать, припадаю ухом к двери и вслушиваюсь. Я слышу шум, слышу свое дыхание внутри, в квартире. А я – та, что внутри, пытаюсь затаить дыхание, и не получается. Сердце бьется сильно и часто, и я стараюсь не припадать грудью к двери, чтобы я-на-лестничной-площадке не услышала себя-из-прихожей. Но я-на-лестничной-площадке ощущаю касание своих пальцев по ту сторону двери. Мы слушаем друг друга. И никто никуда не уходит. А теперь можешь с чистой совестью собирать вещи и бежать от меня сам.

Мы снова молчим. Сандрик зарывается лицом в мою шею.

– Реже всего я думаю о том, как отца унесло в шторм под воду. Когда мы окончательно поняли, что он погиб, я сама для себя решила: отца не стало уже тогда, когда я узнала от мамы о том, что он вышел из дома. Именно в этот самый момент заканчивается наша с ним история. И мне больно и стыдно так думать. Ведь в тот самый час он мог быть все еще жив. Но папа умер для меня на пару часов раньше, когда я потеряла его из виду навсегда. Я понимала, что это навсегда. Тогда, посмотрев в окно, я лишилась надежды на его спасение и возвращение. Я убила его в своей голове раньше, чем он захлебнулся. Убила от нетерпения, потому что неизвестность – как болото, в которое тебя неизбежно затягивает. Я лишила его шанса пожить для меня чуть дольше. Пусть без меня. Из эгоизма.

– А мама?

– Мама… Осознание страшного пришло к ней позже, когда вместо новогоднего празднования мы стояли на берегу и нас просили отойти подальше от высоких волн. Мы ждали новостей каждую минуту, но нам предстояло стоять всю ночь до утра. Кто-то из соседей подошел тогда к маме и спросил, как это отец отплыл в непогоду. И она ответила что-то вроде: «Вы же знаете, о моряках говорят, что у них земля под ногами горит». Я запомнила маму такой: с пустым взглядом, с ненавистью обращенным через горизонт в себя. С той самой ночи меня стала одолевать паника. Бывало, начиналось непроизвольно: вот обуваюсь, к примеру, или наливаю себе чай. И вдруг как подступит легкое головокружение с тошнотой, и в животе вырастает шар, поднимается в грудную клетку и давит снизу на гортань. Я знаю, что это в моей голове. И кажется, что вокруг те самые провалы в земле, о которых ты говоришь. И никуда от них не убежать. Но потом я все же научилась контролировать эти вспышки. Есть всегда «антидот», нужно его просто вычислить: однажды, поругавшись с мамой, я заперлась в комнате и весь день читала. Читала и нюхала книги. И этот запах ударял мне в голову, глушил мысли. С тех пор запах книг ассоциируется у меня с островком безопасности, с внутренней тишиной и покоем. Даже теперь, когда случаются эти вспышки, я бегу к полке и вбираю запах книг, прижимаясь лицом к страницам. И меня отпускает. Шар в груди рассасывается.

– Когда ушел из дома отец, я чувствовал себя иначе. Это было облегчение. Первые дни я пребывал в эйфории, без причины смеялся, запрыгивал на кровать и соскакивал с нее, как дошкольник. А потом вдруг накатило… Это пожирающее чувство вины и стыда. За него, за маму, за себя. За нашу несложившуюся семью. Мне было стыдно, что у нас не получилось. Что мы даже не старались. Заостренные на собственной боли.

– И как ты с этим справляешься сейчас?

Сандрик не ответил. Мы лежали на заправленной кровати и смотрели на белый потолок.

– У Сержа был уголок в комнате, где он расклеивал вымазанных маслом культуристов размером с ладонь. Он их вырезал из разных зарубежных журналов, внезапно заполонивших голодное до культа тела, все еще советское пространство. Тогда вообще были в моде уголки в квартирах: иконы, свечи,