Не самый удачный день - Евгений Евгеньевич Чернов

— Моего змея там не видел? — донесся от подъезда голос Светланы.

— Не смотрел, — Рыжий даже не повернулся в ее сторону.

— Как будем дальше? — проявил нетерпение Василий Петрович.

— Ко мне зайдем, ко мне-е, — решительно встала бабка Нюра. — Грибков нету, а вареной курицей угощу.

— Я как чувствовал, — сказал Василий Петрович, — уходил из дома и думаю: вставлю-ка протез, вдруг жевать придется.

В комнате у бабки Нюры стоял еще довоенный потемневший буфет, дощечки его потрескались, в одной дверце вместо стекла была фанерка; у окна — круглый стол, у стенки — кровать, высоко взбитая, не иначе, с двумя матрасами. Но все прошли на кухню, где на тряпичном половичке лежал солнечный зайчик, тикали ходики под потолком. Бабка проворно нарезала хлеб и достала из холодильника обещанную курицу, разломила ее на большие куски.

— Кушайте. Вот соль.

Василий Петрович взял ножку, покрутил перед глазами.

— Как путешествие в молодость… Там тоже вокзалы и буфеты, так же курицу ломали… Да-а, много всякого было… Было и прошло… Раньше сын и его семья у меня жили, а теперь — я у них. Что изменилось? А ничего не изменилось. Уходить пора. В дальний путь. У нас в доме соли нет. Невестка говорит: от соли склероз. Подумаешь, склероз…

— Это уж точно, — согласился Рыжий. — У меня в доме тоже нету соли.

Василий Петрович мотнул подбородком на Рыжего.

— Нюра, а как живет этот парнишка?

— Рыжий-то? Кто что подаст.

Рыжему это не понравилось, но бабке Нюре было все равно:

— А много ли ему, одинокому, надо? Поклевал чего-нибудь, и сыт. Зато безвредный. Не то что за стеной. Ту я зову Плюгавица.

— Что верно, то верно, — поддакнул Рыжий. — Двадцать копеек у нее только с рукой выломаешь. А насчет работы подкалывать меня нечего: я в котельную устраиваюсь, уже всех врачей прошел, один хирург остался.

— А ты, Нюра, так и живешь в одиночестве? — спросил Василий Петрович. — Дети-то где? Разлетелись небось, и след простыл?

— Далеко улетели, — ответила бабка Нюра. — Один с финской не вернулся, другой вот с этой.

— М-мда…

— Я ста́ра ворона… Скоро двенадцать, как пережила свово мужика. Калекой с войны пришел… — она помолчала, а потом спохватилась, захлопотала: — Ешьте курицу, чего вы, как в гостях!

Василий Петрович неожиданно наклонился — чуть стол не опрокинул — и поцеловал руку бабке Нюре. Та чуть со стыда не провалилась.

— Хорошо у тебя, — сказал Василий Петрович. — Даже сам не знаю почему.

— Ну и живи, кто тебя гонит, — что еще бабка могла ответить на это?

— Еще по маленькой, — предложил Василий Петрович.

Рыжий достал очки — оправа детская, будто посадил на переносицу ободки от двух пятаков, — и стал изучать этикетку на бутылке.

— Сколько читаю, и всегда как в первый раз.

Голос его окреп, руки больше не дрожали. Он допил свой стакан и поднялся из-за стола. Он понимал: пора и честь знать.

Похоже было по всему — Василий Петрович домой не собирался. Он умылся, потребовал полотенце, и бабка Нюра смутно заволновалась. Что-то подступало к сердцу теплой волной, давно позабытой. А он еще говорит:

— Хочешь, помогу по хозяйству? Ты не смотри, что я старый. Я многое умею. Любой утюг починю. А фанерку в твоем буфете на стекло заменить — как дважды два. Жаль, стеклорез дома остался. У меня хороший, за семьдесят копеек. Это только неучи режут семирублевым.

— Купим, — сказала бабка Нюра. — Вот завтра сходим в магазин и купим.

— Правда! — удивился Василий Петрович. — Как же я сам не догадался?

Покрасневшие от «Иверии» глаза его затуманились, седые усы встопорщились, и бабка Нюра поняла — такой человек все может: и утюг починить, и стекло разрезать.

Солнце ушло на другую сторону дома, в комнате стало прохладней и не так ярко, словно зашторили окно.

— Может, пока отдохнешь, голубь?

— Вполне, — согласился Василий Петрович. — Чуть-чуть уравновесить бы давление, а то виски ломит.

Он прилег на бабкину кровать, сложил руки на груди, и она подивилась: как святой на иконе.

— А ты тоже не суетись, посиди рядом.

Бабка придвинула к кровати стул.

— Нюра, а ты пошла бы в дом престарелых?

— Чего это вдруг ты так?

— Все думаю. Последнее время ни о чем другом не могу. Сперва было страшно, а теперь — нет. А чего бояться? Такие же люди, как мы с тобой.

— Дома надо жить, голубь, дома. Или не заслужили хорошей смерти?

— Ты говоришь так, будто все зависит от нас. От меня, например, если ты хочешь знать, вообще ничего не зависит. Когда с внучатами сидел, еще туда-сюда… Характер мог показать. А стал не нужен внучатам — вообще никому не нужен стал. Сын и невестка мою комнату уже заранее распланировали: когда околею, там кабинет сына будет. Они уже двухтумбовый письменный стол купили. У окна они его поставят, а мой — на дачу.

Последние слова его были чуть слышны: Василий Петрович засыпал.

Покойно было на бабкиной душе, и опустилась на бабку дрема. И увидела она своих сыновей: и того, который погиб на финской, и того, который — на этой. Маленькими увидела она их, чуть ли не годовалыми. Вот так всегда, и ни разу не явились они взрослыми.

Очнулась, поправила одеяло и подумала: надо принести стакан воды, а то проснется голубь, а в горле сухо. А еще лучше — заварить ему листья черной смородины.

На кухне, нашаривая в подвесной полке узелок с листьями, она уронила банку с пшеном. Та упала в пустую кастрюлю. Такой раздался грохот — хоть уши затыкай.

И тут же из-за стены донеслось:

— Ни днем, ни ночью… Все, хватит, буду писать участковому! Это надо же — мужиков стала водить!

Значит, Светланин змей не пришел, задремал где-то.

Бабка Нюра повернулась к стене и показала язык.

Продается хороший шкаф

1

Инвалид Саврасов приковылял домой с увесистым свертком под мышкой.

— Что это? — высунулась с кухни жена.

— Что надо, — ответил Саврасов и, раздевшись, перенес сверток в свою комнату.

Там он развернул на кровати шуршащий лист оберточной бумаги и долго смотрел на новенький вишневого цвета телефонный аппарат. Четкими и выпуклыми были черные цифры на белом диске. Саврасов осторожно просунул палец в дырку и погладил цифру. Шершавая…

Потом он набрал девятку, и диск поехал назад с едва слышимым шорохом.

2

С той самой поры как заселили дом, Саврасов стоял в очереди на телефон и вообще значился под номером один. Но обскакивали его