Том 3. Чевенгур. Котлован - Андрей Платонович Платонов

– Чего ты керосин жгешь молча в пустом городе, когда в степи бандит ликует? Чего ты город сиротой бросаешь, когда завтра пролетариат сюда маршем войдет? Скажи мне, пожалуйста!

Кирей одумался и ответил:

– Я, товарищ Чепурный, спал и видел во сне весь Чевенгур, как с дерева, – кругом голо, а в городе безлюдно… А если шагом ходить, то видно мало и ветер, как бандит, тебе в уши наговаривает, хоть стреляй по нем, если б тело его было…

– А зачем газ жег, отсталая твоя голова? – спрашивал Чепурный. – Чем пролетариат будет освещаться, когда нагрянет? Ведь пролетарий чтение любит, партийная твоя душа, а ты керосин его пожег!

– Я в темноте без музыки уснуть не могу, товарищ Чепурный, – открылся Кирей. – Я спать люблю на веселом месте, где огонь горит… Мне хоть муха, а пусть жужжит…

– Ну, ступай и ходи без сна по околице, – сказал Чепурный, – а мы Жеева пойдем выручать… Целого товарища бросили из-за твоего сигнала…

Выйдя на конец Чевенгура, семеро товарищей легли на степь и послушали – не скрежещет ли что вдалеке и не шагает ли обратно Жеев, или он уже мертвым лежит до утра. Кирей дошел после и сказал всем лежащим:

– Вы легли, а там человек погибает, я бы сам за ним побег, да город стерегу…

Кеша отозвался Кирею, что нельзя пролетариат променять на одного Жеева – здесь банды могут город сжечь, если все погонятся спасать одну личность Жеева.

– Город я потушу, – пообещал Кирей, – тут колодцы есть. А Жеев, может, уж без души лежит. Чего ж вам пролетария ждать, когда его нет, а Жеев был.

Чепурный и Кеша вскочили и без сожаления о Чевенгуре бросились в степную продолжающуюся ночь, и остальные пять товарищей не отставали от них.

Кирей зашел за плетень, подстелил под голову лопух и лег слушать врата до утра.

Облака немного осели на края земли, небо прояснилось посредине – и Кирей глядел на звезду, она на него, чтобы было нескучно. Все большевики вышли из Чевенгура, один Кирей лежал, окруженный степью, как империей, и думал: живу я и живу – а чего живу? А наверно, чтоб было мне строго хорошо – вся же революция обо мне заботится, поневоле выйдет приятно… Сейчас только плохо; Прошка говорил – это прогресс покуда не кончился, а потом сразу откроется счастье в пустоте… Чего звезда: горит и горит! Ей-то чего надо? Хоть бы упала, я бы посмотрел. Нет, не упадет, ее там наука вместо Бога держит… Хоть бы утро наставало, лежишь тут один и держишь весь коммунизм – выйди я сейчас из Чевенгура, и коммунизм отсюда уйдет, а может, и останется где-нибудь… Ни то этот коммунизм – дома, ни то одни большевики!

На шею Кирея что-то капнуло и сразу высохло.

– Капает, – чувствовал Кирей. – А откуда капает, когда туч нету? Стало быть, там что-нибудь скопляется и летит куда попало. Ну, капай в рот. – И Кирей открыл гортань, но туда ничего больше не падало. – Тогда капай возле, – сказал Кирей, показывая небу на соседний лопух, – а меня не трожь, дай мне покой, я сегодня от жизни чего-то устал…

Кирей знал, что враг должен где-нибудь быть, но не чувствовал его в бедной непаханой степи, тем более – в очищенном пролетарском городе, – и уснул со спокойствием прочного победителя.

Чепурный же, наоборот, боялся сна в эти первые пролетарские ночи и рад был идти сейчас даже на врага, лишь бы не мучиться стыдом и страхом перед наступившим коммунизмом, а действовать дальше со всеми товарищами. И Чепурный шел ночною степью в глухоту отчужденного пространства, изнемогая от своего бессознательного сердца, чтобы настигнуть усталого бездомовного врага и лишить его остуженное ветром тело последней теплоты.

– Стреляет, гад, в общей тишине, – бормотал и сердился Чепурный. – Не дает нам жизни начать!

Глаза большевиков, привыкшие за гражданскую войну к полуночной тьме, заметили вдалеке черное постороннее тело, словно лежал на земле длинный отесанный камень либо плита. Степь была здесь ровная, как озерная вода, и постороннее тело не принадлежало местной земле. Чепурный и все шествовавшие большевики сдержали шаг, определяя расстояние до того неподвижного чужого предмета. Но расстояние было неизвестным, то черное тело лежало словно за пропастью – ночной бурьян превращал мрак во влекущуюся волну и тем уничтожал точность глазомера. Тогда большевики побежали вперед, держа постоянные револьверы в руках.

Черное правильное тело заскрежетало – и по звуку было слышно, что оно близко, потому что дробились мелкие меловые камни и шуршала верхняя земляная корка. Большевики стали на месте от любопытства и опустили револьверы.

– Это упавшая звезда – теперь ясно! – сказал Чепурный, не чуя горения своего сердца от долгого спешного хода. – Мы возьмем ее в Чевенгур и обтешем на пять концов. Это не враг, это к нам наука прилетела в коммунизм…

Чепурный сел от радости, что к коммунизму и звезды влекутся. Тело упавшей звезды перестало скрежетать и двигаться.

– Теперь жди любого блага, – объяснял всем Чепурный. – Тут тебе и звезды полетят к нам, и товарищи оттуда спустятся, и птицы могут заговорить, как отживевшие дети, – коммунизм дело нешуточное, он же светопреставление!

Чепурный лег на землю, забыл про ночь, опасность и пустой Чевенгур и вспомнил то, чего он никогда не вспоминал, – жену. Но под ним была степь, а не жена, и Чепурный встал на ноги.

– А может, это какая-нибудь помощь или машина Интернационала, – проговорил Кеша. – Может, это чугунный кругляк, чтоб давить самокатом буржуев… Раз мы здесь воюем, то Интернационал тот о нас помнит…

Петр Варфоломеевич Вековой, наиболее пожилой большевик, снял соломенную шляпу с головы и ясно видел неизвестное тело, только не мог вспомнить, что это такое. От привычки пастушьей жизни он мог ночью узнавать птицу на лету и видел породу дерева за несколько верст; его чувства находились как бы впереди его тела и давали знать ему о любых событиях без тесного приближения к ним.

– Не иначе это бак с сахарного завода, – произнес Вековой, пока без доверия к самому себе. – Бак и есть, от него же камушки хрустели; это крутьевские мужики его волокли, да не доволокли… Тяжесть сильней жадности оказалась – его бы катить надо, а они волокли…

Земля опять захрустела – бак