Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Долго он ещё чего говорил. А потом, когда оба страдать устали, вздохнул и подвёл резюме:

– Вот признался. И будто скинул с души тяжесть…

«Как же?» – сокрушался я, возвращаясь домой. Да, с Сонькой он был вась-вась, давала взаймы и ещё, говорят, кое-чего давала. В своём кабинете. Она будто на столе, стоя, пишет, а он будто сзади диктует и всё поверх занавески в окно смотрит – кули в высоких штабелях считает. Заодно со знакомыми здоровается.

Я не верил, молод был и стыдлив. Как-то ищу его, а он – в окне. Над занавеской торчит. Снял сомбреро и помахивает мне в знак приветствия, а сам, точно ковбой в седле, покачивается. Я закричал с улицы: куда выгружать-то? И тут под ним, будто лошадь, заржал кто-то…

Смешливая Сонька была.

Вот так. Он признался – и теперь я ношу его тяжесть. Вспомню – и тяжело. Ведь уважал я его. И теперь уважаю.

Где он теперь – не знаю. Жив ли? Все другие мои напарники не дожили и до сорока.

Для национального сознания это тоже, милые мои, тяжесть.

13 ноября, 2010

Олюш

1

Сашка был нумизмат, ошивался на блошином рынке прошлого столетия, и в ту эпоху низкорослых считался великаном.

Лицо узкое, глаза не спереди, как у всех, а справа и слева, как у леща. Уходя к вискам, они раздваивали внимание – и гипнотизирующему барыге, сместившему зрачки к носу, подобно камбале, трудно было соединить воедино оба глаза парня. Даже нос у подлеца имел подозрительную парность – на кончике две мясных шишечки. Эдакое двуличие!

Да ещё интельские эти манеры, тонкие пальчики – и вдруг полубандитский блошиный сленг! Подкупающая начитанность – и опять лисий взгляд из-за ушей! Всё это порождало в копчиках барыг атавистическую тревогу, они нервно виляли хвостом. И юнцу на блошином рынке удавалось задорого продать безделушку и купить за копейки раритет.

После удачной сделки он угощал нас за углом школы. На морозе булькал в заиндевелый гранёный стакан портвейну. Тонкими длинными пальцами вынимал из кармана дефицит – картонную коробочку с золотисто подсушенной мойвой:

– Культурно жить не запретишь!

На каждую выпивку у него было приготовлено четверостишие. Когда заканчивал тост словами «Омар Хайям!», – мы, калуженские неучи, думали, что это какой-то татарский поэт, типа Заки Нури.

Александр Олюшкин пришёл в нашу поселковую школу в седьмом классе. Дети работяг и пьяниц дивились на его белые носки и элегантный галстук, а жёлтую нерповую «финку» с козырьком сбивали затрещиной.

«Ну что ещё за такое?!» – восклицал Олюш, судорожно хватая взлетевший головной убор.

Димыч, школьный вратарь и авантюрист, подбивший полшколы воевать во Вьетнаме, взял его под своё покровительство. Охранял как трофей. В альбоме Олюша хранились монеты с профилями Александра Македонского и Дария. А на ковре – на серебристой цепочке, спаянной из фашистских свастик, висел в ножнах именной кортик. С морозной гравировкой посередине лезвия и с клеймом: «Изготовлено в мастерских Геринга».

Библиотека, которую его отец-офицер выписал ещё в Магадане, занимала целую комнату, а главное, её можно было обменять на целый автомобиль «Волга»!

В восьмом классе как хоккеист я сошёлся с вратарём Димычем, а через него с Олюшем.

Тогда-то мы и начали пить вино. Димыч, до изумления красивый блондин с аквамариновыми глазами, вразвалочку заходил в продмаг, – и молодые продавщицы, прибывшие из деревень, теряли дар речи, иные не понимали, что он заказывал.

Выходя из магазина, Димыч важно кривил ноги – дабы все видели, что он вратарь! И, между прочим, на первенстве «Золотой шайбы» взял республиканское золото! Позже, приобретя ларёк на Калинина, он назвал его в честь школьной команды – «Орбита». А мне завещал по пьяни выбить на его могильной плите хоккейные ворота – с вратарём, совершающим изумительный сейт ловушкой.

– Гляди! – Дымыч выходил из-за стола и, приседая, вскидывал руку. – Вот так!

– А в руке – фуражка?

– Чё? – обижался Димыч, готовый врезать…

– Я говорю – фуражка. Помнишь, ты за наш класс стоял? У нас вратаря нет, а игру сдавать надо? И как раз ты нарисовался с кефиром в авоське.

– А-а!.. – растекался в улыбке Дымыч. – На ноль тогда отстоял!

Он на минуту задумывался, даже грустил, ведь канет в Лету ярчайший эпизод из его вратарской карьеры – без щитков, без клюшки ловил фуражкой щелчки, как ватрушки.

– А вы тогда бэшников сделали! – сказал он.

– Да, сделали… три – ноль…

Мне тоже становилось грустно.

Ведь и на моей надгробной плите никак не изобразишь великолепный мой хет-трик в тот день…

– А Илья Александрыч за бэшников всё болел, – с детской обидой говорил я, отец двух детей.

В ответ Димыч, отец троих детей, сильно морщился и пацански писклявил:

– Да они же все подхалимы!..

– Да уж… Однако надо отдать должное. Илья твою игру тогда отметил.

– «Так держать!» – крикнул сквозь зубы. Я помню!

Димыч отворачивался и с грустью смотрел вдаль – и казалось, что видится ему в дальних туманах – медаль, а то и полковничьи погоны за ту потрясающую игру.

Олюш, заядлый турист, начал таскать нас по походам. Так и вижу его – взбирается на холм Ключищ, худой и длинный, на спине огромный, как шар закатного солнца, рюкзак.

1 мая мы поехали далеко-далеко на Яльчик, в те годы полудикое озеро с редкими домиками на том берегу.

Выпили в честь праздника бомбу «Делляра» и легли в холодной палатке. Весенняя земля ещё не отошла. Пока в подземной мгле, как лезвие кортика в ножнах, мерцал лед. Ночной ветер шумел в вековых соснах, навевая первобытную тоску и ужас.

Утром, когда пригрело солнце, к нам пришёл парень-мариец по имени Гена. Тощий, лицо землистое, в мелких морщинках, будто старческое, в глазах острожное добродушие лесного жителя.

Мы сфотографировали гостя.

На что благодарный Гена сказал: «Счас!» и вскоре вернулся с двумя бутылками плодово-ягодного вина.

Пили и щёлкали Гену у костра в разных театральных позах.

Давали в руки кинжал…

Ставили, как индейца, с занесённым для броска топором…

– Ненависть к врагу глубже любви! – орал Олюш. А когда он воскликнул:

– Леонардо да Винчи-и-и!

Гена посмотрел на Олюша дико и опять сказал:

– Счас!..

После четырёх бутылок натощак мы снимали Гену уже в наших одеждах: в шляпе-сомбреро и в самопальных джинсах «Wrangler». Выжженный на коже бренд «Wrangler» Гена с гордостью являл объективу, задрав ягодицу.

Растрогавшись, он третий раз сказал:

– Счас!..

Но был уже пьяный. И не вернулся. То ли уснул где-нибудь в кустах. То ли сработала таёжная финно-угорская