Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Сашка прочитал вырезку и сразу сунул её в нагрудный карман рубашки. Он выучился на газоэлектросварщика, получил красный диплом, неоднократно повышал квалификацию. Работал на трассах, получал много, затеял коттедж в посёлке Осиново.

Все годы Олюш собирал старых друзей, назначал поездки за город и банные дни. «Каждый четверг. Площадь Свободы, 19.00. Нет денег – приходи: помоем, опохмелим!» – говорил каждому.

К мероприятиям готовился идеологически и материально. Всюду привязывал к себе новых людей, будь то доцент, будь то урка с пятью классами или ходками. Уголовники верили ему, подчинялись. Стесняясь своей необразованности, стремились к культуре. Грубость не приживалась в его среде, грубого человека просто больше не приглашали. Сам Олюш никогда не открывал душу, зато без боязни ему можно было открыть свою. Он был дежурный – и по деньгам, и по сочувствию.

А уж если говорить о женщинах Олюша, то до их качества не дотягивали интеллектом ни завмаги, ни ворьё из ОБХСС.

Однажды, пропившись в доску, я тосковал в квартире, глотал сырую воду и ходил до унитаза. И вдруг вспомнил: четверг! Сегодня четверг! Я уже год не встречался с Сашкой. Собрался и поехал на площадь Свободы.

Полуголый Олюш сидел с ногами на белой скамье, на перевёрнутой шайке с чалмой на голове. Вокруг и в отдалении (кому уж какие места достались) внимали ему парни. Мелкие и крупные, доходяги и первобытного вида качки. Видно было сразу, что всем тут заправляет Сашка. Даже пропитой банщик благоговел перед ним, будто это был директор бани.

– Нет язЫков богаче или беднее! – кричал Сашка, жестикулируя и давясь хрипотой. – Всякий язык колоритен, как язык говяжий! Надо только уметь сварить.

– Переводной текст – лажа! – вторили ему.

– Перевод – кал! – кричал деверь филологички. – Кал, переваренный в творческом желудке толмача! В нём нет минералов.

– Это уже не мясо, хе-хе!

Тощий и лохматый, с непрерывной жестикуляцией Олюш походил на шекспировского Меркуцио.

Если мельницу, баню, роскошный дворец

Получает в подарок дурак и подлец,

А достойный идёт в кабалу из-за хлеба —

Мне плевать на твою справедливость, творец! —

прочитал Олюш из Омара Хайяма.

Увидев меня, истерзанного и несчастного, у дверных занавесок, он всё понял.

– Нет! – вскинул руку, – сначала отпарить!

Два парня помогли мне раздеться и отвели в парную. Обмахивали длинными пушистыми вениками. В моечной положили на лавку, неторопливо мылили, сначала спереди, потом со спины. Бережно, с какой-то нежностью и заботой, вероятно, в силу заведённого здесь обычая, перебирали с мочалкой каждый палец ноги. Я хотел встать, чтобы идти в душ. «Стоп!» – сказали мне. Принесли по ушату воды, горячей и холодной, окатили по очереди.

– Теперь ты новый!

Я вышел в раздевалку.

– Готов? – крикнул Сашка и, повернувшись, кивнул парню: – там, в «дипломате»!

Мне налили полный стакан водки. Я выпил, с мгновенно открывшимся аппетитом начал глотать бутерброды с ветчиной.

– Культурно жить не запретишь! – одобрительно мигнул мне Сашка.

– Россия непредсказуема, жизнь у человека одна, а у слова «лепта» нет множественного числа! – опять закричал он, вероятно, домашнюю заготовку. – То есть я не хочу возрождать её, кормить вшей в бараке и работать кувалдой, чтоб лет через пятьдесят кто-то опять всё …л!

– Ага, чтобы всё забрали Абрамовичи!..

– На вторую лепту меня не хватит!

– Мы – не интеллектуальные консервы!

Тогда мне было не до разговоров о судьбах России. Я уже плыл по Жёлтой реке Китая, удивительно лёгкий…

Шагал домой по морозцу, в блёстках порхающего инея, будто летел сквозь звёзды.

Это был предпоследний раз, когда я Сашку видел.

Года через три встретил на Товарищеской, возле его пятиэтажки. Это был уже не тот Олюш. Он поправился. Вид пасмурный, речь немногословна. Скупые ответы на вопросы. Вдруг он произнёс:

– Леонардо да Винчи сказал: враг не такой, как ты, и поэтому он сильнее тебя.

– Ты о чём? – спросил я.

– Так.

Поразила необычайная для него мрачность. Замкнутость. Что это было? Очередная печать?

Я хорошо знал семью Олюшкиных. Часто бывал у них дома. Это были глубоко порядочные, отзывчивые люди. Но их фамилию преследовал страшный рок…

Однажды, когда ещё учились в школе, Сашка сказал, что его сводного брата зарезала в Риге жена; потом я узнал, что такая же его сводная сестра умерла в двадцать пять лет от рака; Сашкина племянница, дочь его родного брата Витьки, закончила школу с золотой медалью, в МГУ перед Новым годом наряжала комнату в общежитии, сорвалась с подоконника, ударилась коленом о табуретку; нога болела, обнаружили саркому, ампутировали ногу до колена, затем выше. Девушка умирала на руках у матери. Витька, умница, надежда КАИ, после похорон дочери сказал, что теперь ему незачем жить на свете, – и через неделю тоже махнул рукой на этот свет.

Летом следующего года я вернулся из московской сессии, зашёл во двор к Бахмутову, постучал в низкую сенную дверь.

Высокий Бахмутов вышел, сутулясь. Сощурился от яркого солнечного света.

– Ты ничего не знаешь? – посмотрел мне в глаза.

– Нет, а что?

– Олюшкин утонул.

– Ка-ак?!.

– На рыбалке. Во время грозы. Месяц как похоронили.

Молоденькая вдова родила сына как раз через неделю после похорон, назвали сына в честь отца Сашей.

Она рассказала мне, что Сашка рыбачил с двумя мужиками, оба судимые, отсидели по десять лет.

– Там какие-то насты, электрические провода. То ли упал, то ли током убило. Милиция копаться не хочет, – недоумевала она. – Уголовник твердит, что ничего не знает. Мол, пьяный был, да ещё ливень. Говорит: «Смотрю – всплыла спина в телогрейке и опять утонула».

Волга хранила тело Олюша сорок дней. Ровно столько, сколько живёт на земле душа покойного. Река не хотела отдавать тело этого человека. Сорок дней ласкала и несла дальше. Когда настал срок, положила его на песок и отступила сажень на десять, – вдова показала маленькую фотографию, сделанную на берегу криминалистами.

Позже я узнал, что все хлопоты, связанные с похоронами, взял на себя Димыч, наш вратарь. Руководил прощанием, ходил селезнем, знатно кривил ноги…

Предприниматель Остюжин, узнав, что Сашка был нумизмат, уговаривал меня сходить к вдове ещё раз насчёт реликвий.

Какими глазами?!

Я сразу отказался.

Но Остюжин не отступал. Остюжина знать надо!..

Он мучил меня три дня.

И я сдался.