Собрание сочинений - Влас Михайлович Дорошевич

Звуки-то какие! Звуки-то! Музыка!

А тут кругом:

— Was wollen Sie, mein Herr?[47]

Так бы морду всем и разбил, немчура проклятая!

И этакий-то патриот должен на границе сидеть. А?

Вчера по речоночке ходил, маленькая такая речоночка, а «не прейдеши».

И вдруг на той стороне мужик… да по-нашему… да слово… этакое слово-то крупное…

Упал на землю и зарыдал.

Ужели я этакой музыки никогда больше в жизни не услышу?

Эйдкунен, 16-го августа.

С русским познакомился. Тоже здесь сидит. Из Москвы.

— Тоже, — спрашиваю, — как я? По поводу книг?

— Нет, — говорит — я по поводу сосисок. В поезде на обратном пути, — в Париже-то профершпилился, — в немецких деньгах в счёте ошибся. 20 пфеннигов за марку принял, две сосиски и съел, а заплатить-то и нечем. Ну, в немецкой земле и задержали: «Прежде, — говорят, — за сосиски заплати, а потом и через границу пустим». Несостоятельным даже хотели объявлять и в тюрьму посадить. Этакие аспиды! «Да ведь я, — говорю, — здесь сидючи, с голоду подохну». — «Ничего, — говорят, — не подохнете, потому что вы две сосиски съели». Послал в Москву телеграмму, чтоб тысячу рублей перевели. Вот, сижу, жду.

Очень мне поучительный рассказ рассказывал.

Заграницу ругает ругательски:

— Вот Хлудов, — говорит, — покойник, — изволили слыхать? — тоже за границу ездил, рассказывал. „Был я, — говорит, — за границей, какое удовольствие? Устроили в Москве отвальную, напились. Просыпаюсь, — сыро, холодно, темно. «Где я?» спрашиваю. — «В Берлине, — говорят, — в тюрьме!» — «Как так? По какому случаю?» — «Помилуйте, — говорят, — невозможно. Ресторан расшибали, газовые рожки с требухой выворачивали». — «Платить, значит, должен?» — «Платить, — говорят, — это своим порядком. А посидеть всё-таки посидите». Отсидел. Выпустили. Напился. Просыпаюсь, — сыро, холодно, темно. — «Где я? — спрашиваю. — Всё в Берлине?» — «Зачем — говорят, — в Берлине? В Париже, в Мазасе сидите!» — «Каким манером?» — «Невозможно, — говорят, — рестораны расшибали, газовые рожки с требухой выворачивали, трёх девиц к скамейке припрягли, хлестали и кричали: „Вези!“» — «Платить, стало, надобно?» спрашиваю. «Платить, — говорят, — это своим порядком. А сидеть всё-таки надо». Отсидел. Выпустили. Напился. Просыпаюсь, — сыро, тепло, светло. Голый человек. «Где я?» спрашиваю. «В Москве, в Сандуновских банях, ваше степенство, — голый человек говорит, — с лёгким паром вас!» — «Что я, — спрашиваю, — делал?» Только смеётся. «Рестораны, — говорю, — расшибал?» — «Не без этого». — «Газовые рожки с требухой выворачивал?» — «Затейники-с!» — «Девиц в скамейки запрягал и хлестал?» — «Всего, — говорит, — было-с». — «Что ж теперь, — спрашиваю, — должен я делать? Платить?» — «Это уж, — говорит, — как водится!» — «А сидеть, — спрашиваю, — должен? В тюрьме сидеть?» Голый человек даже диву дался: «Помилуйте, — говорит, — за что же человеку сидеть, ежели он платит?»“ И от этакой-то благодати за границу ехать!

Истинное слово!

От этакой-то благодати за границу ехать!

То есть, озолоти — не поеду. В жизнь не поеду.

Всё это, однако, хорошо. Но надо сначала в отечество-то попасть. Попасть-то как?

Переплыть нешто через речонку ночным временем?

Речонка — тьфу. Переплюнуть можно. Раз, два — и в отечестве. Вещи перебросить, а самому переплыть.

Переплыть-то переплыву, да паспорт как же? Отрывной листочек?

И отрывной листочек — беда не велика. Оторву и съем. Вот и всё. Штемпель, штемпель о возвращении, вот что!

Штемпель надо будет подделать. Сделаю фальшивую казённую печать и приложу…

Господи! Что мне за мысли приходят! Мысли какие! Ведь этак, действительно, и до Сибири недалеко.

17-е августа.

Русский за сосиски 50 пфеннигов уплатил и уехал. А я сижу.

Хожу, на поезда смотрю, которые на милую родину идут. Кланяйтесь от меня отчизне.

Никогда я её не увижу! Никогда! Эмигрирую теперь в Америку! Сделаюсь изменником. Превращусь в кули. Имя даже переменю. Прощай, моя пенсия!

Стою и плачу. А поезда-то мимо, мимо, а из окон-то книги, книги, да мне все в морду, в морду.

Поднял одну:

«Амур. Полное собрание русских порнографических стихотворений».

«Эротические поэмы Пушкина».

Ведь вот что люди за границей читают. А я-то? Э-эх!

За голову даже схватился и клок волос вырвал. Драть меня, старого дурака, некому.

«Воскресение!» А?

Положим, при мне ничего нет. Но завёл я с самого малолетства прескверное обыкновение во сне разговаривать.

Драли мало, — оттого.

Наяву-то я — как следует, но во сне бываю нескромен. Всё, что на уме, и говорю.

Жена-покойница не раз меня туфлей будила:

— Мерзавец, — говорит, — ты после таких рассуждений и больше ничего!

Вдруг как я во сне-то, да страницу-то из «Воскресения», да самую что ни на есть, — и бухну! А?

Выучить нешто наизусть неприличное стихотворение? Выучил.

Да ведь хорошо, если я его во сне прочту. А если я из «Воскресения».

— А-а! — соседи скажут.

Нет, не быть мне в отечестве! Никогда!

Вержболово, 18-го августа.

Как это случилось? Не знаю. Ума не приложу.

Сам не свой был.

В глазах помутилось, в голове отчаяние, во рту вдруг вкус щей.

Как на поезд сел, как переехал, как паспорт отдал, как вещи осматривали, — ничего не помню.

Помню только, что сосед меня за руку схватил:

— Что вы?! — говорит. — Что вы?! При публике-то? Ведь здесь дамы?!

— А что? — говорю.

— Такие, — говорит, — стихи только в мужской компании читать и то затворившись. А вы во всё горло и при дамах.

Туман, всё туман.

И вдруг из этого тумана голос:

— Действительный статский советник Пупков.

Рученьки, ноженьки отнялись.

— Здесь! — бормочу. — Честь имею явиться…

— Ваш паспорт, ваше превосходительство, готов.

Ничего?

Да нет! Знаю я! Это нарочно! Это для конца берегут. Перед третьим звонком. Чтоб ошеломить.

Это система! Знаю систему! Сам на службе был!

Обыватель с властью редко в прикосновение приходит, — так надо его при прикосновении-то ошеломить, чтоб чувствовал.

В пробирную палатку, бывало, дамочка придёт. Фигли — мигли. Браслетик. Вертится.

Выходишь. И так любезно:

— Ваш, — спрашиваешь, — браслетик, сударыня?

— Ах, мой!

— С двумя сапфирчиками?

— Ах, — говорит, — с двумя сапфирчиками.

— И в середине брильянтик?

— Ах, и в середине брильянтик.

Тут и хватишь! Тон — лёд, взгляд — камень:

— Оная вещь вам возвращена не будет, ибо подлежит слому, на основании пункта такого-то, как заключающая в себе низкопробное золото. Браслет будет выдан вам в сломанном виде.

Чувствуй мою «любезность»! Будешь знать. как перед начальством тер-ле-те-те выстраивать.

Это система! Перед третьим звонком-то — и р-раз!

Решил напролом идти. Откуда уж и отчаянность взялась, — не знаю.

— Виноват, — говорю, — ещё один вопрос. Скажите, тут телеграммы для «генерала Пупкова» не было?

Оглянули меня так невнимательно и отвечали почти небрежно:

— Это уж вам на телеграфе справиться надо. Мы телеграмм пассажирам не передаём!

Значит, ничего! Да