Крутоярск второй - Владимир Васильевич Ханжин

Соболь назвал отделение и посмотрел на Лихошерстнова с выжидательной, довольной улыбкой человека, сообщившего приятную новость.

Петр Яковлевич понурил голову, помял огромной своей ладонью подбородок. Смуглое, цыганское лицо его сделалось еще более угрюмым и замкнутым.

— Так как же? — нетерпеливо спросил удивленный Соболь.

— Нет… не пойду.

Соболь оторопел:

— То есть как?.. Вы что, серьезно?

— В канцелярию не пойду.

— В канцелярию! Разве заместитель начальника отделения — это канцелярская должность?

Лихошерстнов достал смятую пачку папирос, вытянул двумя длинными пальцами одну, но, вспомнив, где он, засунул ее назад.

— Все равно… не пойду. Мертвое дело… пустое. Пенсию высиживать.

Александр Игнатьевич совершенно не был готов к такому повороту событий. Хотя в душе Соболь хорошо сознавал, что должность зама по локомотивному хозяйству типичная управленческая, аппаратная и не идет ни в какое сравнение с боевым командирским постом начальника депо, он до сих пор был искренне уверен, что предложение обрадует Лихошерстнова. Во-первых, его действительно несколько повышали, что по нынешним временам было большой удачей для человека, у которого не было законченного высшего образования, и на что руководство дороги решилось лишь из-за громкого имени Лихошерстнова-машиниста, а во-вторых, его переводили в более крупный, чем Крутоярск, город, столицу автономной республики, известный культурный центр.

Соболь поерзал в своем свободном кресле.

— Странные рассуждения… Вас выдвигают, вам доверяют руководство локомотивным хозяйством целого отделения…

Он осекся — Лихошерстнов снова поднял на него свои черные блестящие глаза-маслины. Соболь понял его.

— Хорошо, давайте говорить напрямик. Ваше депо перешло на тепловозную тягу…

— Вы себя не утруждайте, — пробурчал Лихошерстнов. — Я не школьник, разбираюсь. Но в отделение не пойду.

— Куда же тогда?

— Назначьте машинистом… на паровоз. В депо Крутоярск-первый.

— Обиделись! В амбицию ломитесь!

Лихошерстнов не ответил.

— Задали вы мне задачку, — вздохнул Александр Игнатьевич. — Ладно, дайте срок, подберем что-нибудь для вас.

— Чего еще подбирать, — буркнул Лихошерстнов. — Говорю, машинистом.

— Пока можно и машинистом. Только как же мы сформулируем приказ?

— Напишите: идя навстречу личной просьбе…

Выйдя из кабинета, Петр Яковлевич прежде всего вытащил папиросы. Сделал несколько больших, глубоких затяжек — папироска сразу убавилась наполовину. Секретарь, сидевшая за громоздким странной формы столом, — он был наращен по краям заборчиком, скрывающим поле стола от посетителей, — вскинула на Лихошерстнова сердитое, удивленное лицо: курить в приемной не разрешалось. Петр Яковлевич придавил папироску к ладони, как в пепельнице, и повернулся к выходу. Не успел он сделать и шага, как дверь в приемную открылась и в ней показался Тавровый.

— А-а, новоиспеченное начальство отделенческого масштаба. Как же, как же, слыхал. Поздравляю!

Тавровый затряс одеревенелую, безучастную руку Лихошерстнова.

— Отметить полагается. Считай, что ужин в ресторане «Центральный» непосредственно за мной.

— Спасибо, домой спешу. Да и поздравлять меня не с чем.

— Как?

— Не с чем, и все.

— Ты что, отказался?

— Вот именно.

— Не понимаю… Как же ты теперь?

— А никак. Что со мной может случиться?

— Конечно, ничего… Но я и слыхал, что вопрос решен?

— О ком?

— Как о ком? Непосредственно о тебе.

— А я решил его по-другому. Остаюсь в Крутоярске.

— Брось!.. Шутишь?

Взгляд Таврового впился в лицо Лихошерстнова, но оно не давало ответа ни на один из тех испуганных вопросов, которые, разом вспыхнув, лихорадочно заметались в голове Федора Гавриловича.

— Нет, ты что, действительно остаешься?

Лихошерстнов кивнул на кабинет Соболя:

— Идите сверьтесь.

Он ужалил Таврового насмешливым взглядом и зашагал мимо него к выходу.

Забыв спросить разрешения у секретаря, до крайности взволнованный, обескураженный, Федор Гаврилович ринулся к высокой, обшитой черным дерматином двери.

— Можно, Александр Игнатьевич? — спросил он, замерев на пороге.

Соболь кивнул. Он разговаривал по селектору и, когда Федор Гаврилович приблизился, движением головы пригласил его сесть.

Тавровый опустился в кресло. Ожидая, когда хозяин кабинета окончит разговор, вытер платком припотевший лоб. Сидел он в напряженной, неустойчивой позе, подавшись корпусом вперед и занимая, несмотря на свою массивность, лишь краешек кресла. Вообще после встречи в приемной Федор Гаврилович поутратил свою обычную осанистость и представительность. И квадратные, без оправы, стекла очков с золотыми дужками уж не поблескивали столь внушительно, как всегда, и высокие, коротко постриженные седые виски не выглядели столь авторитетно, и хохолок, торчавший над лбом между двумя пролысинами, как будто поредел и сник. Федор Гаврилович словно бы и в росте поубавился и в ширину поужался.

Обычно в кабинетах перед письменным столом буквой «Т» ставился второй, за который и садятся посетители. У Соболя же этот второй стол — длинный, накрытый зеленым сукном — стоял в стороне, около окон. Федору Гавриловичу не на что было облокотиться, и от этого неудобство и неустойчивость его позы еще более усиливались.

Наконец хозяин кабинета закончил разговор но селектору. Тотчас же повернулся к Тавровому:

— Ну что ж, принимай дела у Лихошерстнова. Сегодня подпишу приказ.

Он сказал это деловым, энергичным тоном человека, который дорожит временем и которому некогда пускаться в предисловия. Собственно, Александр Игнатьевич и в самом деле дорожил временем и ему в самом деле было некогда. Но сейчас ему не только поэтому хотелось поскорее завершить разговор с Тавровым. Хотя он был убежден, что теперь, когда в Крутоярск-второй поступила новейшая тяговая техника, туда требуется другой руководитель; хотя начальник дороги, санкционируя перед уходом в отпуск перестановку в Крутоярске-втором, заметил, что он и прежде подыскивал случай заменить тамошнего длинноногого тугодума, который на совещании двух слов связать не может, более культурным, знающим специалистом; хотя даже Игорь при последней встрече с отцом весьма иронически отозвался о своем начальнике, — Александр Игнатьевич чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Собственно, Соболь достаточно ясно сознавал причину: он ставил начальником депо человека, который сам добивался этого места и который, чего греха таить, использовал свое институтское с ним, Соболем, знакомство.

Встреча с Лихошерстновым усилила в Соболе беспокойство. Долговязый громила из Крутоярска чем-то — Александр Игнатьевич не успел еще разобраться чем — удивительно понравился ему, и теперь к чувству неловкости за себя и за Таврового прибавилось чувство симпатии и жалости к Лихошерстнову.

Но с другой стороны, если рассуждать объективно, у Таврового были все основания претендовать на должность начальника тепловозного депо.

Словом, получилось что-то весьма запутанное и досадное, и Александру Игнатьевичу хотелось поскорее поставить точку на этом деле. Ему тем более хотелось поставить точку, что он испытывал нудящее, нетерпеливое желание вернуться к тем, другим, интересным, значительным и неотложным делам, с которых он начал свой день. Разговор по селектору касался их же, и сейчас, в присутствии Таврового, Александр Игнатьевич испытывал что-то похожее на состояние человека, который, сильно проголодавшись,