Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

желает, я так все и откладывал со дня на день объясниться с нею насчет этого… Наконец, вот в этой самой Венеции, объявляет она при мне чужим, со мною словом предварительно не обменявшись, что думает она на зиму во Флоренцию ехать, – значит, опять в ту же волну должны мы попасть… Я тут, оставшись с нею наедине, и говорю ей, что заместо этого нам окончательно до дому, в Россию требуется… Так вы что же думаете она мне на это?..

И глаза Сусальцева засверкали мгновенным, острым блеском.

– Тоня не захотела ехать? – с тоскливою усмешкой и словно помимо воли ответила ему свояченица.

– В точку-с! – вскликнул он, кривя судорожно губы. – «Я, говорит, не поеду, а вы, как знаете»… Пречудесно это, как находите?.. Мало того-с!.. «Как же это вы не поедете, прямо говорю ей, как если я вам денег не согласен буду давать на дальнейшее пребывание ваше за границей?» А она мне на это: «Дадите», говорит…

Слова спирались у него в горле. Воспоминание обиды с новою, жгучею силой рвало его за сердце.

– «Не захотите добровольно», говорит, – прохрипел он через силу, – «так вас, мол, заставят дать»… Заставят, а!..

Он вскочил внезапно с места, красный как рак, потрясая сжатыми в кулак руками:

– И заставила ведь, действительно заставила! – истерически захохотал он.

– Пров Ефремович, успокойтесь, ради Бога! – вскликнула испуганно девушка.

Он как-то разом овладел собою, провел рукой по лицу, усмехнулся через силу:

– Извините меня, я действительно… от природы горяч маленько, много себе этим порчу даже, можно сказать… Только сами рассудите, сестрица, как, например, к такому поступку отнестись: 20 числа прошлого месяца получаю я чрез Ахенбаха и Колли трансферт по векселю в 25 тысяч франков, выданному госпожею Антониною Сусальцевой одному там в Венеции банкирскому дому, и предлагается мне при этом на волю платить по нем или нет, так как верность платежа обеспечена другою подписью.

– И вы заплатили?

Он нервно передернул плечами:

– Не заплатить было нельзя-с. У нас ведь тоже честь своя купеческая есть, фирмой своею дорожим… Расчет у Антонины Дмитриевны верный был. Деньги-то эти, 25 тысяч франков, не облыжно получила законная моя, Прова Ефремова Сусальцева, супруга; так как же это я могу допустить, чтоб их кинула ей в подачку, с милости своей большой, какая-нибудь аристократка трехэтажная, графиня фон-дер-Драхенберг!

– Елена Александровна Драхенберг, вдова, которая была в Красном Кресте за Дунаем? – вскликнула Настасья Дмитриевна.

– Та самая.

– Я у нее в госпитале была там…

– Родственница ведь она вам.

– Какая родственница? – удивилась девушка.

– Этого уже объяснить я вам не могу, а только что они с сестрицей вашею постоянно «кузинами» величались, и даже меня, – иронически промолвил Сусальцев, – удостоивала барыня сия большая, в интимности, то есть когда никого кругом не было, чтоб ей этого стыдиться, меня удостаивала «кузеном» называть.

– Она светская, легкомысленная, но очень доброй души женщина, – заметила Ларина.

– Чего уж добрее, когда жене против законного мужа бунтовать помогает, под ее векселями поручительницей подписывается! Настоящая грандама, что говорить!..

– Я сестру мою в образе ее действий относительно вас нисколько не оправдываю, – молвила Настасья Дмитриевна, – и графиня, конечно, гораздо лучше бы сделала, если бы близость свою с нею постаралась употребить на примирение ее с вами; но сама она слишком поверхностно относится и к своим, и к чужим делам, a Тоня слишком самостоятельна и упорна, чтоб из этого могло выйти что-либо серьезное. Раз же та решилась просить ее помочь ей, такая женщина, как она, я совершенно понимаю, ни минуты не могла подумать ей отказать.

Пров Ефремович язвительно засмеялся; он, видимо, особенно зол был на графиню Драхенберг.

– Это действительно, что она ни себе, ни другим ни в чем отказать не может. Денег у нее попросят – извольте; любезный ей потребуется – первый с улицы пожалуйте!

– Этого быть не может! – горячо запротестовала девушка, вынесшая из отношений своих с молодою вдовою в Болгарии впечатление, далеко не соответствовавшее подобному отзыву о ней.

– От вашей же сестрицы слышал, – поспешил объяснить Сусальцев, – язычок-то у Антонины Дмитриевны изволите ведь знать какой! Нет-нет да и отпустит вдруг, как ножом пырнет. Отыскала теперь эта графиня ваша молодца какого-то, мальчишке ее будто бы русский язык преподавать, a Антонина Дмитриевна по этому случаю так прямо мне про нее и отрезала: «Нового Альфонса, говорит, взяла себе из нигилистов»… A «Альфонс», знаете, – ездили мы с нею в Париже на премьеру[48] этой самой пьесы Дюма-фиса смотреть, – на счет любовницы своей живущий человек значит.

– Видели вы этого учителя? – с тревожным любопытством в глазах спросила девушка.

– Видел, как же. Ничего себе, молодой, белокурый, лицом не дурен. Пред самым это моим отъездом, на площади Святого Марка, вечер он с нами со всеми в компании провел. Был тут даже один из высокопоставленных особ, князь Иоанн; так она, графиня-то, представила и его вместе с прочими: «Monsieur Поспелов», назвала его, и тот ему руку дал… Мне не дал, – хихикнул Пров Ефремович, – a ему дал, удостоил чести…

– И Тоня была тут с вами?

– Само собой.

– И говорила с ним?

– С кем это, с учителем? Дожидайтесь, как же! Антонина Дмитриевна с одними принцами да королевичами привыкла разговаривать, – промолвил Сусальцев с какою-то странною смесью самодовольства и иронии в тоне, – этот самый князь Иоанн все ее тут под ручку водил… Станет она каким-нибудь Поспеловым, или как его там по-настоящему зовут, заниматься!.. Она его, сказываю вам, «кузининым Альфонсом» называет…

– Ах, эта бессердечная Тоня! – негодующим, едким кликом вырвалось на это у Настасьи Дмитриевны.

– Задача действительно сестрица ваша Антонина Дмитриевна! – подхватил Пров Ефремович, натолкнутый опять этими словами на главный предмет своей заботы. – Нутро у нее каменное какое-то, справедливо изволили заметить… не пронять ее ничем!.. Только и меня ведь нелегко доехать! – вскрикнул он вдруг с новым взрывом, вскакивая с места. – Раз удалась ей штука, a теперь шалишь, не подденешь!..

Он прошелся по комнате, судорожно потер рукою лоб, подошел к столу и сел опять.

– Вы ведь совершенно правильно пишете по-французски, сестрица? – озадачил он Ларину неожиданным вопросом.

– Да, a что? – недоумело проговорила она.

– Просьбица у меня к вам покорнейшая: составить от моего имени письмо к этой вашей графине; я бы его переписал и послал к ней.

Настасья Дмитриевна невольно усмехнулась.

– Зачем же по-французски? Разве не все равно вам его самому по-русски написать?

– Русское письмо она, пожалуй, и читать не станет; «деловое», скажет, и к управляющему своему в Петербург отошлет… Да и вообще, по-французски напишешь, гораздо внушительнее такой барыне докажется.