Чёрный караван - Клыч Мамедович Кулиев

Я иронически усмехнулся:

— Впервые я от вас слышу, будто бы идеалы обладают силой, способной заставить человека идти на тяжкие жертвы. Неужели они так могущественны?

Немного подумав, капитан ответил:

— Да, оказывается, могущественны. Несколько месяцев тому назад я вел следствие по делу одного большевика. Вот тогда я почувствовал все могущество идеалов.

— Что же, глядя вам в лицо, он крикнул: «Да здравствует Ленин!»?

Кирсанов снова закурил и, не поднимая головы, неторопливо ответил:

— Человек, с которым я имел дело, был офицером, как я сам. Мы догадались, что он связан с большевиками, следили за ним. И однажды подкараулили его, когда он с восьмилетней дочкой возвращался от врача. Связали по рукам и по ногам, заткнули рот тряпками, бросили в подвал и всю ночь допрашивали. Он признался, сказал, что он большевик, но не назвал ни одного своего товарища. Мы долго пытали его, объявили, что если он не раскроет свои связи, то и ему самому, и его дочери придется распрощаться с этим миром. «Делайте со мной что угодно, но я ничего не скажу», — ответил он. Чтобы доказать, что это не пустые слова, мы у него на глазах задушили девчонку. Но даже после этого он ничего не выдал. Я спросил его: «Болван! Какой смысл тебе гибнуть самому, губить свое дитя? Кому ты служишь? Во имя кого отказываешься от жизни?» Знаете, что он ответил?

— Знаю… Наверно, сказал: «Во имя Ленина».

— Нет… Он сказал: «Во имя священного идеала». — «Что за чепуха!» — возразил я. Он ответил: «Вы этого не поймете. Чтобы понять, нужно переменить душу». Я, признаться, был глубоко поражен его выдержкой. Надо же — ради какого-то идеала отказаться от жизни!

Мои гнедой жеребец начал взбираться на высокий песчаный бугор. Бедняга тяжело дышал. Полные лишений дни, как видно, и его истомили вконец: он перестал ржать, не играл. Превратился в дряхлого мерина, в жилах которого не осталось ни кровинки молодости: опустив уши и повесив голову, еле двигался вперед. Подъем был крутой, песчаный бугор тянулся с востока на запад, как целая гора. Но вот наконец мы взобрались на вершину. Остановясь там и приставив ладонь к глазам, Чакан-батыр начал вглядываться куда-то в даль. Он указал рукой на красный диск солнца-, уже опустившийся почти до гребней барханов, и спросил:

— Вы видите?

Я достал из хурджина бинокль и посмотрел в ту сторону, куда он показывал. Там, среди песков, видно было какое-то движение. Толпа людей, растянувшаяся на большое расстояние, беспорядочно двигалась в нашу сторону. Можно было даже различить детей, сидевших, сгорбясь, на верблюдах. «Наверно, беженцы», — предположил я и, решив проверить мужество Чакан-батыра, сказал:

— Движется большая группа всадников. Хорошо, если это не большевики. Свернем с дороги?

Чакан-батыр или понял уже, кто эти люди, или хотел показать, что ничего не боится. Гордо вскинув голову, он возразил:

— От беды не убежишь. Вы спускайтесь вниз. А мы сейчас разведаем, что там такое, и вернемся.

С этими словами он сильно хлестнул плетью коня.

Немного погодя и мы спустились с бархана и поскакали вперед. Я не ошибся: это действительно оказались беженцы. Но они шли строем, как настоящее войско. Когда мы подъехали к ним, первые ряды беженцев уже достигли колодца. Поднялся невообразимый шум. Женщины, мужчины, дети, вьючный и домашний скот — все сгрудилось вокруг колодца. Стоял такой крик, что невозможно было расслышать друг друга. Тучный вожатый, с толстой палкой в руках, то и дело грозно понукал людей. Но никто не слушал его угроз; особенно оборванные, забрызганные грязью дети, толкая друг друга, плача и крича, рвались к колодцу. Наконец старик вожатый приказал людям:

— Отведите верблюдов во-он в ту низину… Там и сбросьте с них груз!

К этому времени подоспела новая группа беженцев. Старик направил их туда же. Мы раскинули свой бивак невдалеке от колодца. С наступлением сумерек снова послышался звон верблюжьих колокольцев. Чакан-батыр сообщил, что прибыла еще одна группа беженцев. Меня удивляло: куда идут они в холодную зимнюю пору, покинув родные, обжитые места? Ведь до самой Хивы не было подходящего места, где можно было бы селиться. А до Хивы не меньше двух недель конного пути. Эти же люди в большинстве шли пешком, полуодетые, в лохмотьях. Если вдруг их застигнет такой мороз, какой был недавно, — ясное дело, им не протянуть и суток. Что же заставило их в такую пору пуститься в тяжелый путь?

Я пригласил на чай старейшин беженцев. Они пришли целой толпой. Просторная палатка вскоре наполнилась. Начавшись с взаимных приветствий, беседа постепенно перешла к тому, что волновало всех, от мала до велика. Мои собеседники оказались родом из соседних с Асхабадом аулов. Они рассказали, что решили бросить родные места и обосноваться подальше от орудийной пальбы, в песках Каракумов, чтобы дождаться здесь лучших времен, когда кончатся споры между большевиками и меньшевиками.

— Вы на чьей стороне — большевиков или меньшевиков? — спросил я.

Некоторое время гости молчали. Я тоже не произнес больше ни слова. Наконец невысокого роста старик, столовой, ушедшей в плечи, искоса посмотрел на меня и растянул губы в улыбке:

— Мула спросили: «Кто твой отец?» — «Конь — мой дядя», — ответил он. Что мы вам можем ответить, таксыр?.. Время быстро меняется. Неизвестно, чей ты подданный. Вчера хозяевами в стране были большевики. Сегодня у власти меньшевики. А завтра? Одному аллаху ведомо, кому завтра достанутся бразды правления!

Сидящий напротив меня толстый туркмен нахмурил густые брови и сказал:

— Э-э, валла, Тайли… Ты не крути, говори прямо. Если бы большевиков не свергли, разве покинули бы мы родные места? Разве не меньшевики обрекли нас на такое несчастье?

Старик одобрительно кивнул головой:

— Это тоже верно, Балкан-палван[81]…

Балкан-палван удовлетворенно кашлянул и повернулся в мою сторону:

— Мы, таксыр, не знаем, как живется в ваших краях… Но в наших местах счастье дайханина-труженика — в земле. Не даст земля урожая, и дайханин может умереть с голоду. А урожай зависит от воды. Воды же всегда недостает. Она — самый ходовой товар. Есть у тебя вода — для тебя открыты все двери. Поэтому все споры у нас — из-за воды. А ведь в каждом ауле сидят хозяева — один, другой богатый бай. Почти вся вода — в их