Родственные души - Олег Витальевич Сешко

— Они ведь живые. Белые цветы. Я не хочу их убивать.

— Ты шёл по ним от самого рождения и не боялся.

— Я их не видел.

— Никто не видит. Они — мгновения, цветущие для жизни. Твоей жизни, Мороз Безбородов.

Мирон присел на корточки, чтобы рассмотреть, прикоснуться пальцами. Цветы потянулись к нему полупрозрачными белыми головками, зазвенели нежно, приветливо.

— Красивые. Почему же их никто не видит и не слышит? Это несправедливо.

— Ты ничего не знаешь о справедливости. Иди вперёд.

— Погоди!

— Если не протоптать тропинку, погибнет всё поле. Это, согласись, более обидно.

— Погоди! Не шелести в уши.

Он подобрал стёклышки раздавленных мгновений. Они тут же превратились в мокрую каплю на его руке. В ней, как на экране, Мирон бежал с Зоей и собакой по заснеженному парку.

— Видишь, это всего лишь вода.

— Моя жизнь — вода?

— Нет. Это память! Вода лучше всего сохраняет образы. Иди.

Безбородов сделал шаг, другой, третий. Услышал хруст ломающихся мгновений. Зажмурился и пошёл. Поле вспыхнуло вдруг снежной радугой. Зазвенело, рассыпалось миллионом голосов и сложилось в одну мелодию.

— Музыка твоей жизни. Теперь ты знаешь её.

Он шёл, не оглядываясь, пытаясь различить образы, возникающие на горизонте. Хотел ускориться.

— Не беги. Всему своё время.

Бабочка порхала невдалеке. Звала.

— Я обязан идти за ней?

Ветер ответил не сразу. Мирон даже подумал, что не дождётся ответа. Сделал ещё несколько шагов. Остановился.

— Эй! Ты здесь?

— Это судьба. Хочешь, иди за ней, не хочешь, не иди — ничего не изменится. Поверь.

Безбородов свернул вправо. Пошёл быстро, не обращая внимания на завывание ветра в ушах и хруст цветов под ногами. Бабочка висела перед ним и звала вперёд. Свернул ещё раз. Оглянулся. Прямая линия тропинки — никаких изгибов и поворотов.

— Судьба!

Ветер засмеялся, засвистел, помчался над снежным полем, сгибая мгновения, и вернулся, сделав круг.

— Какой тогда во всём этом смысл?

— Поверь мне, смысл есть.

— Какой?

— Тропинка в поле — всего лишь путь во времени. Отрезок. Жизнь — изменение твоей души. От рождения и до смерти. Не тебе выбирать, чем и как на неё воздействовать. Хотя попытку сделать можешь. Не запрещено.

— Чтоб вас всех…

— Судьба щадила? Чем меньше она тебя будет щадить, тем больше толку из тебя выйдет.

— Пусть хоть какой-то вышел бы.

Он сделал шаг и — проснулся.

Сидел на кухне, пил растворимый кофе, заваренный в полулитровой кружке, иногда поглядывал в окно, за которым весело плясала снежная бабочка и звала за собой.

— Да погоди ты. Дай сообразить, что происходит.

Часы показывали семь пятнадцать. Секундная стрелка лихо накручивала круги, и где-то там, в невидимом мире, хрустели, ломаясь под ногами Безбородова, белые цветы. А в ушах звучала музыка жизни.

* * *

Первый в своей жизни запомнившийся сон Безбородов записал в блокнот, подаренный на День рождения бухгалтерией компании «Три шара». Постарался ничего не забыть, даже зарисовал карандашом цветок и снежную бабочку. Так как художником он был никудышным, то и рисунки получились соответствующие, но для запоминания образов вполне годились.

Думал позвонить Бумбошкиной, излить в трубку восторг откровения, но не стал. Посчитал, что она не выдержит словесного потока, и вообще — разговор не телефонный. Будет чем поделиться при встрече, а не подбирать слова, связывая их спотыкающимися союзами и предлогами. Да, с Зоей он становился косноязычным: краснел, пыхтел, заикался и шмыгал носом от волнения. Не всегда, но в основном. Так что лишняя тема для разговора ему очень даже не помешала бы.

За окном валил снег. Большие мокрые бесформенные хлопья падали на залитый фонарным светом мир, превращая острые углы его в мягкую меховую шкурку. Казалось, ещё немного — и мир замурчит огромной ленивой кошкой, растянувшейся под окном. Захотелось прикоснуться, погладить его, приласкать и ощутить лёгкое дрожание: «Мурррр…» Безбородов оделся и пошёл гладить кошку. Вызвал лифт, в нём приехала собака.

— Привет, собака! Ты где живёшь-то, на каком этаже? Уходишь, неизвестно куда, появляешься неожиданно. Сплошная загадка.

— Гав!

Пёс закинул передние лапы на постиранное, плохо отглаженное пальто и лизнул Безбородова в нос и щёку. Два раза. После чего уткнулся головой в колени и замер.

— Там — снег. Я такого снега сто лет не видел. Его очень хочется потрогать. Пойдём вместе?

Пёс согласился без лишних разговоров и с удовольствием нырнул в сугроб прямо с крыльца подъезда. Мирон засмеялся, наблюдая необузданное собачье веселье, и вышел под снегопад. Долго стоял, подняв голову, ловил губами холодные хлопья.

— Неужели я счастлив? Этого не может быть! Эй, собака! Слышишь. Я, оказывается, счастлив!

— Гав!

— И ты тоже это чувствуешь? Значит, я не один такой дурень.

Собака валялась в белой шерсти утреннего мира, словно бестолковое насекомое, и едва слышно повизгивала от восторга. Сделав несколько шагов, Безбородов оглянулся, оценил ровную цепочку шагов и вспомнил ночное сновидение.

— Если не протоптать тропинку, погибнет всё поле…

Он снял перчатку и прикоснулся к пушистой поверхности. Закрыл глаза и, кажется, услышал размеренное урчание мира. Может быть, это проехал троллейбус за углом? Нет. Мир урчал, подставляя лохматый бок под его руки. Вспомнились дальняя зима, мама с папой, разгорячённая ребячья радость. Неуклюжий снеговик с морковкой вместо носа, мамин весёлый смех, снежки. Было?

— Помогай, собака!

Комок быстро увеличивался в размерах. Безбородов толкал его через белое поле, оставляя замысловатый след за спиной.

— Мирон! Мирошка! Мирошечка! — смеялась мама и забрасывала его снежной пылью, а он, сохраняя папину серьёзность, катил и катил свой ком.

— Мирошка-морошка!

Безбородов никогда не пробовал морошки. Теперь знал, что обязательно попробует. Чего бы это ни стоило.

Снеговик получился славным, добрым и немного застенчивым. Но одного снеговика Безбородову не хватило.

— Крепость! Собака, давай построим крепость! Мы с папой начали тогда, но не успели достроить.

— Гав!

— Ты настоящий помощник. Чтобы я без тебя делал?

Ком становился на ком, крепость росла.

— А можно с вами?

Ваня Котиков с лопаткой в руке и с дедушкой на заднем плане напомнил Безбородову его самого миллион лет назад, когда тропинка через поле жизни была ещё совсем короткой.

— Конечно, можно. Налетай, помогай, лепи.

Дедушка пристроился на скамейке, а мальчик, забыв про лопатку, покатил свой ком, пыхтя и пуская слюни.

Крепость росла, и число помощников увеличивалось. Пришли ребята постарше, сначала стояли в стороне, усмехаясь и переговариваясь. Но потом неожиданно присоединились к строительству.